Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

печать

О логике политического высказывания

У Подосокорского (https://www.facebook.com/podosokorskiy) приведена длинная цитата из Кюстина, которую я разобью на части, чтобы комментировать по ходу дела:
====
СОХРАНИТЬ РАССУДОК ПОСЛЕ ДВАДЦАТИЛЕТНЕГО ПРЕБЫВАНИЯ НА РОССИЙСКОМ ПРЕСТОЛЕ МОЖЕТ ЛИБО АНГЕЛ, ЛИБО ГЕНИЙ
164 года назад умер маркиз Астольф де Кюстин (1790-1857), французский писатель и путешественник. Приведу фрагмент из его скандальной книги "Россия в 1839 году": "Ничем не сдерживаемый деспотизм одурманивает ум человеческий. Сохранить рассудок после двадцатилетнего пребывания на российском престоле может либо ангел, либо гений, но еще с большим изумлением и ужасом я вижу, как заразительно безумие тирана и как легко вслед за монархом теряют разум его подданные; жертвы становятся старательными пособниками своих палачей".
======
Комментарий: абсолютно верно, остаётся применимым без изменений.
======
"Любовь к своей родине для русских — лишь средство льстить своему властелину. Как только они убеждены, что их господин и повелитель не может их услышать, они говорят обо всем с исключительной откровенностью, которая тем ужаснее, что она крайне опасна для выслушивающих их излияния... Весь русский народ от мала до велика опьянен своим рабством до потери сознания... Среди населения, лишенного радостей и собственной воли, видишь лишь тела без души и невольно содрогаешься при мысли, что столь огромное число рук и ног имеют все одну лишь голову. "
======
Комментарий: Кюстин не знал русского языка. "Весь народ" - это те, кто мог с ним разговаривать по-французски или на каком ещё там языке (наверно, он знал немецкий?) Но и среди этого "всего народа", как мы знаем, были и другие люди, с абсолютно независимым мышлением; а также были те, которых старшая часть из нас, включая меня, хорошо знает по советскому времени, а молодая может оглянуться и посмотреть, как она на глазах создаётся, - та часть, которая своим рабством отнюдь не опьянена, но сознаёт его как, ну скажем, климат. Вот зимой надо одевать тёплую одежду. А в разговорах надо знать, о чём не говорить, и (реже) знать, что нужно говорить.
======
"Когда Петр I учредил то, что здесь называется чином, то есть когда он перенес военную иерархию в гражданское управление империей, он превратил все население в полк немых, объявив себя полковником и сохранив за собой право передавать это звание своим наследникам. Можете ли вы представить себе безумную погоню за отличиями, явное и тайное соперничество, все страсти, проявляемые на войне, существующие постоянно во время мира?
Если вы поймете, что значит лишение всех радостей семейной и общественной жизни, если вы можете нарисовать себе картину беспрерывной тревоги и вечно кипящей борьбы в погоне за знаком монаршего внимания, если вы, наконец, постигнете почти полную победу воли человека над волей Божьей — только тогда вы поймете, что представляет собою Россия. Русский государственный строй — это строгая военная дисциплина вместо гражданского управления, это перманентное военное положение, ставшее нормальным состоянием государства..."
========
Комментарий: сильное преувеличение. Это печально, потому что если бы не стоял тут квантор всеобщности, это высказывание было бы верным и пертинентным. Дициплина была строгой в русском, а не в прусском смысле; знаменитая фраза, точно не помню, что жестокость русского режима частично уравновешивается бардаком и необязательностью исполнения, была, очевидно, не только Кюстину неизвестна, но и самого явления он не замечал, раз не отмечал; ну и к тому же "народ" у него -это образованный народ исключительно. При этом частично на самом деле это относится и к необразованному, не несколько иначе всё же, и жаль, что он этого не исследовал.
===============
"У русских есть лишь названия всего, но ничего нет в действительности. Россия — страна фасадов. Прочтите этикетки — у них есть цивилизация, общество, литература, театр, искусство, науки, а на самом деле у них нет даже врачей...
Если в России молчат люди, то за них говорят — и говорят зловеще — камни. Я не удивляюсь, что русские боятся и предают забвению свои старые здания. Это — свидетели их истории, которую они чаще всего хотели бы возможно скорее забыть".
======
Комментарий: и вот кульминация. Кюстин делает выводы из, в общем, верных посылок, а выводы, однако, неверны. Я знал, что он считал, что Пушкин - одна из многих русских выдумок, но не помнил (давно читал), что он вообще отменил в России середины 19 века литературу, искусство, музыку и науку.
Верно, что значительная музыка началась в России чуть позже (чуть-чуть: "Иван Сусанин" Глинки - 1836). Вряд ли на пустом месте, я плохо знаю композиторов до этого времени, но если б их не было, Глинки бы не было. Верно, что и заслуживающая внимания наука началась позже, а в это время было только развитие образования - но и развитие образования, не в виде потёмкинских деревень, а реальное, противоречит тезису Кюстина. Можно не полностью соглашаться с моими комментариями выше, нельзя не соглашаться что литература в России уже была в полном расцвете, он этого не видел. Отчасти по незнанию русского, но это лишь подтверждает мой тезис: любое утверждение должно проверяться на опыте, а не можешь проверить сам - найди тех, кто тебе в этом поможет; но ещё гораздо важнее - не считай заведомой правдой то, что тебе кажется вытекающим из твоих (верных) тезисов
.
То есть Кюстин совершил ту же ошибку, что Французская Академия, объявившая когда-то, что камни с неба не падают; что "вообще физика" до какого-то момента 20 века, объявлявшая, что шаровой молнии не бывает, потому что не может быть; что классическая генетика, объявлявшая, что вся информация содержится в ДНК, и стало быть, эпигенетика - это лысенковщина; и так далее. Вывода два. Первый - надо думать, как не совершать таких же ошибок, когда логика изначально верного рассуждения уводит от реальности. (И ведь как жаль! Так хочется послать Кюстина во вторую командировку, чтобы он описал то, чего не сумел! Больше-то - со стороны - некому!) Второй, и это относится к куда большему числу людей, это что любой захватывающий текст надо читать максимально критически.
(А вот про историю, которую хотели бы - ну, не забыть, а переписать - верно, но тут неплохо бы и на себя оборотиться. Честное исследование своей истории на Западе началось не то чтобы сильно давно, и не то чтобы оно совсем победило, хотя прогресс есть. А в 1839 году - ну тут я не знаю. Хотелось бы почитать, как обстояли дела с этим в европейских странах и в Америке.
Да и какие старые здания, преданные забвению? В России было очень мало старых зданий. Дерево не держится, Москва сгорела, Средних Веков и Возрождения не было, Рима тем более. Я с удивлением вижу, что эта его фраза ("Если в России молчат люди, то за них говорят — и говорят зловеще — камни. Я не удивляюсь, что русские боятся и предают забвению свои старые здания") скорее верна как пророчество, чем как наблюдение. Сейчас - отчасти да, тогда - мне кажется, нет.)
печать

ещё на холмах над морем

Обычно там слишком жарко, а сейчас было очень хорошо. За час доходишь до озера (ну, на самом деле пруда), который принадлежит некоему винному шато, но надпись "не заходить " и "не купаться" давно сгнила и никого, включая владельцев, не волнует.
Очень интересно плавать в пресной воде после солёной. В солёной забываешь, что надо всё время двигаться, чтобы не начать тонуть.
На пути памятник - могила пожарных, погибших при тушении лесного пожара 1990 года - сгоревшая пожарная машина, олива, цветы.











печать

последний день

последний гуляльный день в Бретани - четверг 8 июля.
Бесконечный пляж Penhors, о котором писала Ленка в только что мною расшеренном посте. На другом конце, до которого за один раз мы никогда не доходили, городок St Guénolé, который я уже показывал.
Идёшь в одну сторону, катаются буера, до моря далеко. Идёшь обратно, песка становится всё меньше и меньше, и ещё немного - придётся идти по галечной дамбе.







Collapse )
печать

27/6, церковь Ste-Anne-la-Palud в заливе Дуарнёнэ.

Тут писать надо долго, мне не потянуть. Христианская версия - это что Св. Анна - мать девы Марии (её жизнь крайне мало известна). Легенда: она была женой ревнивого и злобного человека, который терпеть не мог детей и поэтому выгнал её, как только обнаружил, что она беременна. (А жили они в замке Moëllien тут неподалёку). Женщина отправилась к морю и увидела свет. Это был корадль, которым правил ангел. Она взошла на корабль, долго-долго плыла на нём, и приплыла в Иудею, где и родила Деву Марию. Потом она вернулась в Бретань, где была встречена криками радости, потому что могла заставить стихнуть бурю и лечить больных. Через много лет её посетил внук Иисус, который хотел получить от неё благословение на проповедь Евангелия. Св. Анна попросила его создать источник, и у этого источника воздвигли церковь, куда стекались калеки и другие несчастные. Когда св. Анна умерла, как ни искали, не смогли найти её тело. Лишгь много лет спустя её тело было обнаружено в волнах, обсыпанное ракушками.
Поэтому св. Анна называлась Mamm gozh ar Vretoned - бабушка бретонцев.
Слово Palud означает "болото". Вполне возможно, что на самом деле в этом месте изначально был культ ирландской богини De Ana, которая была богиней и плодородия, и смерти в болотах. Не исключено, пишет Википедия (а я крайне сомневаюсь), что св. Анна результат христианизации индоевропейской богини Ана Пурна (где "Ана" означает "душа"). (Гора Аннапурна, добавлю я, находится в Гималаях).
Сначала была построена церковь сильно ближе к морю. Согласно легенде, её основал св. Геноле, она находилась к юго-западу от теперешних дюн. Когда эта первая церковь была построена, Википедия не сообщает. Сохранилась ведущая к ней дорога, Hent Santez Anna gollet (дорога св. Анны исчезнувшей).
Вторая церковь была построена в римскую эпоху под холмом, возвышающимся над бухтой. На её шпиле высотой в 20,5 м были написаны даты: 1230 и 1419. На среднем портике было написано 1232. В 1548 г. там была воздвигнута гранитная статуя (кого? чего?)
Третья церковь была воздвигнута в 1630 г. из материалов второй церкви. (За что купил. Сама ли разрушилась вторая церковь или её разобрали на материал, я не знаю).
В 1863 г. церковь была увеличена по проекту ректора города Плоневез-Порзе. Был перестроен хор и ризница. Так что то, что на фотографиях, вполне свеже, но в Бретани всюду кажется, что церкви гораздо старше, чем на самом деле.
20210627_122325

Под статуями святых помещены тексты. Тексты бывают крайне странны. Вот, скажем:

Святая Барб (звучит как "святая борода")

Родилась в Никодемии около 20 г. н.э. Отец - богатый язычник Диоснор. Она единственная наследница. Отец воздвиг для неё башню и сказал: "Дочь моя! Ты будешь любить меня и всех, кто мне нравится!" Но, обращённая в христианство Оригеном, она потребовала, чтобы её крестили, и отказалась выходить замуж. В отсутствии отца она открыла три окна своей спальни в честь святой Троицы. Её пытали, она излечилась. Тогда отец её обезглавил 4 декабря 235 года.
Спускаясь с горы (какой?!), он заорал, видя, что у него руки в крови и сожжены молнией.

Св. Барб - покровительница пожарных и артиллеристов, её имя связывают с огнём, громом и насильственной смертью.
20210627_122533

Св. Элюа
589-659, Сант Алар по-бретонски
Родился около Лиможа в довольно богатой семье. Он стал ювелиром и работал на королей Хлотаря Второго и Дагобера. Его профессиональная честность подтверждается тем, что из данного ему королём золота он изготовил не один, а два реликвария. Король Дагобер поручил ему добиться примирения франков с бретонцами, подданными короля Waroch (Waroc, Gwereg) (тут всё странно. Вароков было два, но даже второй помер в 594 году, когда St Eloi было пять лет!)

Элюа был назначен епископом города Noyon (вовсе не в Бретани!) и совершил многочисленные чудеса. В частности, чтобы подковать лошадь, он отрезал ей ногу, выковал подкову на наковальне, после чего прочёл молитву и нога приросла обратно, что помогло сэкономить много времени. Он покровительствует ювелирам и лошадиным докторам. (Сэр Антонио, как это по-русски?) В департаменте Финистер ему воздвигнуты 73 статуи. В Бретани он один из двух защитников лошадей, второй - St Thélo.

Я не смог разобраться в титулах. Очень похоже, что Сент Элюа - просто его фамилия, а святой ли он, я не знаю; и во всяком случае, это не святой Илья. Сент Элюа был министром финансов у короля Дагобера, и воспет в известной всем французам детской песенке:

Le bon roi Dagobert
Avait sa culotte à l'envers
Le grand saint Eloi lui dit
O mon roi, votre majesté
Est mal culottée
C'est vrai lui dit le roi
je vais la remettre à l'endroit

и дальше ещё много куплетов, вот тут, скажем: https://www.momes.net/.../comp.../le-bon-roi-dagobert-839745. Канонического перевода на русский, похоже, нет. (Яснов пишет о переводе Вольта Суслова, но говорит, что переводы его крайне неточны, что не считает недостатком). Первый куплет переводится так: Славный король Дагобер надел штаны наизнанку. Великий Сент-Элюа сказал ему: О король, ваше величество плохо оштанено. Верно, ответил король, я их переодену на правильную сторону.
20210627_123123

20210627_123345

Кальвер
20210627_130047

Здесь текст на пяти языках, так что каждый найдёт себе знакомый. Но смешнее всего текст по-английски. В нём фигурирует обезьяна, которую почему-то запрягли в плуг. Никаких обезьян на других языках нет. Это переводчик перепутал donkey и  monkey.
Но идея запрячь в плуг волка, убившего тяглового осла, великолепна, и это не ошибка перевода!
20210627_130426

20210627_130650

Текст на витраже: Как св. Ронан заставил волка принести ягнёнка обратно туда, где он его зарезал.
20210627_130854

текст:  как наш Господь, под видом прокажённого, которому святой Жюдикаэль помог перебраться через реку, благослoвил доброго короля (в Бретани, по-видимому, все знают, что св. Judicaël был королём)
20210627_131124

Collapse )
печать

скульптура в городке Арголь

Скульптура в Арголе, работа скульптора Patrig Ar Goarnig, созданная в 1990 году и вызвавшая тогда некоторое волнение своей неортодоксальностью. Впечатление производит.
На двух сторонах памятника изображены разные версии легенды о гибели города Ис.
Я перевожу (точнее, чуть правлю машинный перевод) из Википедии, но текст у меня вызывает некоторое удивление. Лезть в другие источники лень.
Если смотреть с левой стороны памятника - языческий вариант:
рождённая от любви «Феи Севера» Мальгвены и короля Корнуолла Градлона прекрасная Дахута, сирота, растет среди папоротникок и вересковых пустошей. Отец построил для неё на морском берегу великолепный город под названием Кер Ис, где добрая ведьма Дахют правила как принцесса.
Дахута жила по языческим обрядам своей матери. Город Ис был городом сплошного веселья, музыки и песен. Это был единственный город, который Святой Корентен не смог христианизировать. Вот почему христиане назвали эту землю «Арголь» (погибель).
Бранн Руз, брат рыб, с рыжими, как закатное солнце, волосами, был любовником Дахуты, и у них был ребенок. Но красавица Дахута была так похожа на свою мать, что Градлон перепутал и решил, что она его жена.
Тогда она взяла сына на руки и исчезла в море на спине Морваха, волшебного коня, скачущего по гребню волн, а отец ее, король Градлон, умолявший дочь остаться, так и остался в волнах.
С правой стороны - вариант христианский, вдохновлённый картиной художника Эвариста-Виталя Люмине (1822–1896), выставленной в Музее изящных искусств в Кемпере.
На этом стороне король Градлон верхом на лошади, защищая святого Корентена, покидает захваченный волнами город Ис. Святой Корентен - Корнуэльский епископ - изображен в виде стрелы кафедрального собора Кемпера; он держит под мышкой сокровища затонувшего города.
Тем временем, по совету святого Корентина, Градлон прогнал свою дочь Дахуту, и она предпочла превратиться в русалку и в этой форме достичь менее враждебных земель на другом конце света.
Скульптура стоит на главной площади городка, у церкви, которую трудно хорошо снять из-за окружающего церковь кладбища.20210625_115030
печать

15й век...

На Арзамасе (куда я смотрю куда реже, чем следовало бы) статья про средневековые манускрипты. Это очень интересно, но я не про это. Вот фрагмент манускрипта «Цвет историй». 1446–1460 годы.
Capture

Да- да, 15й век. Там ясно написано «Cy commence la table du livre que l’en apelle la Fleur des histoires et princes». На сегодняшнем французском было бы «Ici commence la table du livre que l’on appelle la Fleur des histoires et des princes». Т.е изменения: было cy, стало ici, но слово "ci" продолжает существовать в сочетаниях. Было "l'en", стало "l'on" - вероятно, просто отражение конкретного варианта произношения: носовые сдвигались и продолжают сдвигаться. Было "apelle", стало "appelle", вообще ерунда, на произношение это не влияет. Ну и сейчас положено ставить de перед каждым членом перечисления в как бы родительном падеже, а тогда, значит, достаточно было одного. Это всё.
Теперь сравните с английскими или русскими текстами 15го века.
печать

вопрос про подлинность

Не помню у кого в ФБ я нашёл ссылку, которую сейчас отыскал независимо, на "письмо Капицы Сталину о Берии". После этого я обнаружил, что в отношении Берии, похоже, полно фальшивок - скажем, очень похоже, что лагерные письма сына Сталина Хрущёву, где упоминается Берия, фальшивка (видно по несоответствию стиля). Может ли кто-нибудь не от балды, а обоснованно сказать, подлинное ли это письмо?

Петр Капица: письмо И.В. Сталину | Приоритет ученых (vikent.ru)

печать

ссылка на ссылку

Ilya Ovchinnikov (ФБ) поместил старый текст Alexander Gelman-а, который тот опубликовал в ФБ в январе 2013 года, а написан он был за пятнадцать лет до того. Текст отличается от других, которые я читал на эту тему. Тема Холокоста как-то затривиалилась, совместными усилиями всех сторон, и из трагедии превратилась в символ, в то, что надо помнить, но надоело уже, ну помню, помню, нафиг раз в год говорить одни и те же слова? Ну и без спекуляций тоже не обходится - нет такой трагедии, чтоб на ней не спекулировали. Ну то есть нет такой крупной трагедии. (Когда один человек тихо или жутко умирает, это личная трагедия для немногих оставшихся, там не поспекулируешь.)
Так вот, мне кажется, это детривиализующий текст.

=============

Я решил сегодня, когда отмечают трагедию Холокоста, познакомить вас с моими воспоминаниями о еврейском гетто, где я находился с 1941-1944 годы. Этот текст был опубликован пятнадцать лет назад в российско-израильском альманахе "Диалог".
ДЕТСТВО И СМЕРТЬ
Я не ученый и не изучал специально эту тему – детство и смерть. Но много думал об этом. У меня было множество вопросов к самому себе, и я до сих пор не на все эти вопросы ответил. Но все же кое в чем я, надеюсь, разобрался.
До войны я видел только одну смерть, одного мертвого человека. Потом за одну зиму я увидел десятки, сотни мертвых людей, в том числе мою маму, моего брата, мою бабушку, мою тетю, ее мужа и их сына, моего дядю и его жену и их сына… Смерть не просто присутствовала в моем детстве – смерть гуляла по моему детству как полная хозяйка и делала с моей душой всё, что ей было угодно, я даже толком не знаю и никогда не узнаю, что она с ней сделала.
Когда человек рождается, он до какого-то времени, первые годы, не знает ничего о смерти, смерти для него просто нет. Но наступает день первой встречи со смертью, когда ребенок видит первого в своей жизни мертвого человека. Я, например, первого мертвого человека увидел в неполных семь лет, осенью 1940 года. Умер наш сосед, пожилой мужчина, всем известный и уважаемый всеми железнодорожный кассир. Он был русский человек, но свободно изъяснялся и на молдавском, и на еврейском, то есть на всех языках обитателей Дондюшан. Так называлась и называется до сих пор небольшая станция на севере Бессарабии, откуда я родом. А Бессарабия – это та часть Румынии, которая в том же сороковом году, но только на три месяца раньше, чем умер наш сосед, была присоединена к СССР в соответствии с секретным соглашением, подписанным Риббентропом и Молотовым. В Дондюшанах в ту пору уже стоял полк Красной Армии, чей оркестр, между прочим, играл на похоронах.
Это были незабываемые похороны. День выдался солнечный, яркий. Покойник лежал в большом просторном гробу посередине двора. Проводить его в последний путь пришло все местечко, все нации. Я со страхом смотрел на мертвое лицо человека, которого еще три дня назад видел живым и веселым. В моих ушах еще звучал его голос, а мои глаза видели плотно сомкнутые уста, навсегда закрытый рот.
Я тогда еще не умел выражать свои сложные чувства словами, но, вспоминая сейчас тот день, я бы так сформулировал впечатление от первой встречи со смертью: я ощутил, я почувствовал, что ни между чем на свете нет такой глубокой, такой резкой разницы, такой пропасти, как между живым и мертвым человеком. Я почувствовал тогда эту страшную разницу – и ужаснулся. Разве мог я тогда предположить, что через год, даже меньше, мои глаза научатся смотреть на мертвые лица почти так же спокойно, как на живые?
Смена власти в Дондюшанах произошла ночью: легли спать с русскими – проснулись с немцами. Да еще с румынами, потому что одновременно вернулась и прежняя румынская власть. Комендантов было два, но последнее слово по всем вопросам было, конечно, за немцем. Поэтому, когда немецкий комендант приказал собрать всех евреев, румынский комендант тут же приказ исполнил. Когда все были собраны, – а надо сказать, ни один еврей не спрятался, не удрал, – нас выстроили в колонну по четыре человека, посчитали, дали одну подводу для старых и больных, на которую удалось посадить и нашу бабу Цюпу, едва державшуюся на ногах, и повели, погнали неизвестно куда. В пути выяснилось, что ведут нас в еврейское гетто куда-то на Украину.
Я не знаю, сколько дней или, может быть, недель длилось это скорбное путешествие. Помню, однако, что были не только остановки на ночь, но и привалы на три-четыре дня и больше. После войны я никогда не пытался получить какую-либо дополнительную информацию об этом “путешествии”, никогда не уточнял маршрут, по которому нас вели, или другие детали. Даже отца, пока он был жив, не расспрашивал. Я не хочу об этом времени знать больше, чем я знаю, меня не интересуют новые подробности, с меня достаточно тех, которые сами собой запечатлелись в моей памяти.
Мы шли, шли, останавливались, и снова нас поднимали и гнали дальше, пока мы не оказались в городе Бершадь Винницкой области. Помню, что уже начались заморозки: первые ночи мы провели на ледяном полу в каком-то загаженном помещении с высокими потолками – возможно, это была бывшая синагога. Начиналась самая холодная, самая мерзкая, самая жуткая зима моей жизни – зима 1941/42 года, зима, после которой из четырнадцати человек нашей родни в живых осталось двое. Включая меня.
Начались другие похороны, другая смерть. Первым умер Вэлвалэ, Володя. Он родился перед самым началом войны, мама кормила его грудью. На третьем или четвертом переходе у нее кончилось молоко, мальчик умер. Он умер в пути, мама донесла его мертвое тельце до очередного привала, который пришелся еще на правый (румынский) берег Днестра. Помню, отец не мог найти лопату, потом нашел лопату без ручки, начал копать, и в это время кто-то прибежал и сообщил, что только что скончалась женщина, мать наших знакомых. Было решено похоронить их вместе. Могилу выкопали неглубокую, недалеко от берега, сначала опустили женщину – в чем была, а сверху ей на грудь положили завернутого в какую-то тряпку моего братишку. И засыпали. И пошли дальше. А через несколько дней на очередном привале, в городе, который назывался, если не ошибаюсь, Ямполь, уже на Украине, мы оставили лежать на земле умирающую, но еще живую бабушку Цюпу. Она лежала неподвижно, беззвучно. С открытыми глазами. Ни остаться с ней, ни нести ее на руках (подводы уже не было) не разрешали. Охранники предложили два варианта: оставить лежать или пристрелить. Мама вытерла платочком грязь с морщинистого лица бабушки Цюпы, поцеловала ее, и мы ушли…
В Бершади гетто занимало половину города. Наша семья и еще две семьи из Буковины попали в какой-то полуподвал, располагались мы частью на цементном полу, частью на наскоро сколоченных нарах. По мере вымирания одних другие, пока живые, перебирались с пола на нары. Об отоплении даже речи не было, согревались собственным дыханием да соприкосновениями завернутых в тряпье, немытых, голодных, завшивевших тел. А морозы в ту первую зиму войны были такие, что даже толстые кирпичные стены промерзали насквозь.
Одной из первых в этом полуподвале умерла моя мама. Ей было тогда ровно в два раза меньше, чем мне сейчас, – тридцать один год. Я лежал на нарах рядом с ее мертвым телом, плечом к плечу, целую неделю. Я спал рядом, я что-то ел рядом с трупом матери. Пять дней. Или четыре дня. Или шесть дней. Как она лежала рядом со мной живая, так она продолжала лежать мертвая. Первую ночь она была еще теплая, я ее трогал. Потом она стала холодной, я перестал ее трогать. Пока не приехали и не убрали, но уже не только ее, а еще нескольких человек, успевших умереть за эту неделю в нашем полуподвале. Они убирали трупы иногда раз в неделю, иногда два раза в неделю – это зависело не от количества трупов, а неизвестно от чего.
Никого из моих близких не убили – они сами поумирали. От голода, от холода, от жуткой обстановки, от душевной боли, от безнадежности. От всего вместе.
К весне во многих помещениях стало просторно...
А со мной было всё в порядке. Я все эти годы там, в гетто, непрерывно во что-то играл, особенно много и усердно, с вдохновением играл в войну. Я все время жил в своем воображении, а не в этой жуткой реальности. Моя голова непрерывно рождала воображаемые события, ситуации, я участвовал в крупных сражениях, причем в качестве очень большого начальника, генерала всех генералов. Даже эта жуть не могла погасить, уничтожить мое кипучее воображение. Я до сих пор не знаю, о чем это свидетельствует, – о чем-то хорошем или о чем-то ужасном. Я боюсь об этом думать – похоже, я был не совсем нормальным, и эта непрерывная игра, непрерывное состояние возбужденного воображения и были, вероятно, моим сумасшествием. Я сошел с ума в восемь лет.
Наш полуподвал находился посередине – между рекой и шоссе. “Штаб фронта” я оборудовал в виде землянки возле реки, а в разведку отправлялся к шоссе: там всегда что-то двигалось военное – автоколонны с немецкими или румынскими солдатами, артиллерия, танки. Сначала все шло на восток, потом – на запад. Это были настоящие немецкие части, но под моим личным командованием. Я включал в свои игры реальные военные силы, которые двигались по шоссе, я их поворачивал в нужную мне сторону, они безоговорочно выполняли любые мои команды. В моей войне могло быть все что угодно: например, украинские партизаны могли биться под началом немецких офицеров против румынских жандармов. Я бывал по очереди то немецким, то русским, то румынским генералом, а когда по шоссе прошла итальянская часть, тут же сделался итальянским генералом. Про реальную войну я мало что знал и знать не хотел – меня интересовала и увлекала лишь моя воображаемая война. Жизнь довоенная и жизнь в гетто были настолько две разные, две чужие, чуждые друг другу жизни, что они не могли обе поместиться в моей душе. Поэтому, попав в гетто, я свою довоенную жизнь как-то враз забыл, она выпала из моей памяти – и, казалось, навсегда. Мне ни разу даже не снилась довоенная жизнь. Единственное, что из той жизни перешло в эту, – игра, дух игры. Я увлеченно, непрерывно играл. Оказалось, что для этого совсем не обязательно бегать, прыгать и орать, как это бывало в Дондюшанах. Я научился играть молчком, про себя.
Я испытываю сложные чувства, вспоминая сегодня мои игры в Бершади. Хотя понимаю, что именно они меня спасли. И если я сегодня более или менее нормальный человек, во всяком случае не совсем, не полностью, не до конца сумасшедший, то это только благодаря тому, что тогда, в гетто, я непрерывно, как заведенный, как безумец, играл, играл – все три года непрерывно играл, и потом играл еще долго после возвращения, после войны…
Психика человека очень пластична, податлива, и поэтому человек может приспособиться к любой ситуации и превратиться во что угодно, в кого угодно. Страшно подумать, во что может превратиться человек, причем запросто. Нужны особые меры предосторожности, учитывая эту кошмарную эластичность психики.
Возвращался я из гетто не как-нибудь, а на боевом советском танке. Этот танк одним из первых ворвался в Бершадь. Вдруг он остановился, свалилась гусеница. Толпа изможденных людей мгновенно обступила машину. Из башни высунулся моложавый небритый танкист, заулыбался. “Ну что, жиды, живы?” – громко, простодушно спросил он и спрыгнул вниз посмотреть, что случилось. На него не обиделись – его тискали, обнимали, жали руки, а он смеялся. Часа два он провозился с ремонтом, я помогал. Он взял меня с собой.
Мы двигались вместе с фронтом. Я не помню, какой это был фронт, кажется, 2-й Украинский, которым, если не ошибаюсь, командовал маршал Конев. А маршалом Коневым командовал я… Когда мы переехали Днестр, танкист, поискав на карте Дондюшаны, огорченно покрутил головой – оказалось, они лежали в стороне от его боевого маршрута. “Не получается довезти тебя до места”, – сказал он, и я уже собрался спуститься на землю, как он вдруг махнул отчаянно рукой, нырнул вниз и, сделав на бешеной скорости крюк километров на тридцать, высадил меня на окраине родного местечка.
Я вернулся в Дондюшаны вооруженный до зубов. Я привез два пистолета – русский и немецкий, кинжальный нож, штук двадцать пулеметных патронов, две ручные гранаты. Я не узнал мою милую родину, с трудом нашел наш дом, который теперь показался мне крошечным, игрушечным. Меня окликнула соседская девочка Клава Руссу – она была так рада, а я ни разу ее за эти годы не вспомнил, забыл, что она есть на свете.
Мне было одиннадцать лет, я не умел ни читать, ни писать. Взрослые, которые развязали ту войну, взрослые, которые сегодня развязывают бесчисленные так называемые малые войны, никогда не думают о детях. У них у самих имеются какие-то пусть абсурдные, идиотские, но цели. По крайней мере им кажется, что они понимают, во имя чего они посылают людей убивать или сами убивают. Они помнят какое-то прошлое, им мерещится какое-то будущее.
Но у детей во время войн все это отсутствует. Детям даже казаться ничего не может. Я, например, совершенно не понимал, кто с кем и зачем воюет. Я не имел понятия о том, что такое фашизм, социализм, кто прав или не прав – Сталин или Гитлер. Я даже не могу толком сейчас вспомнить, знал ли я эти имена. По-видимому, знал, но это не имело для меня никакого значения. Я совершенно отчетливо помню, что, находясь в гетто, я никакой другой жизни, кроме той, что там была, не знал, не помнил и не ждал. Я был уверен, что так будет всегда, вечно. Не надо забывать, что по сравнению с довоенной жизнью, во всяком случае моей дондюшанской довоенной жизнью, война была необыкновенно зрелищной, интересной, многоплановой: шли танки, машины, шли войска – сначала туда, потом обратно. Все вокруг шумело, гудело, грохотало. Достать гранату или пистолет не составляло никакого труда.
Мы были детьми – нам нужно было что-то интересное, опасное, чтоб дух захватывало. Если разобраться, война для детей – это всё равно что война для умалишенных. Они точно так же ничего не понимают: льется кровь, а они усмехаются, рушатся дома, гибнут величайшие ценности, а они в восторге – здорово как! Я еще не понимал, что такое смерть, а уже видел десятки, сотни мертвых тел, фактически я три года жил в морге. Я скажу страшную вещь: если вы, взрослые, решите начать войну, поубивайте сначала всех детей. Потому что дети, которые останутся живыми после войны, будут сумасшедшими, они будут уродами. Потому что невозможно остаться, сохраниться нормальным человеком, если в то время, когда ты еще не понимал, что такое смерть, Библию, Тору в руках не держал, ты ел, чесался, сморкался рядом с телом мертвой матери, а чтобы выйти пописать за домом, должен был переступить через несколько трупов людей, которых ты день назад или час назад еще знал живыми.
В нормальных, мирных условиях дети осознают неизбежность смерти постепенно, медленно, в течение ряда лет. Инстинктивно они стремятся пройти этот важнейший, опаснейший рубеж, это испытание как можно более осторожно. Душа ребенка осторожно, трепетно нащупывает путь достойного смирения со своей смертной судьбой.
Как писатель, проживший всю жизнь в СССР, я хорошо знаю, что такое политическая цензура, с которой по мере сил боролся многие годы. Но существует и другая цензура – биологическая, когда сам организм – мускулы, мозг, нейроны, сама кровь препятствуют тому, чтобы человек узнал всю правду о себе. С этой цензурой надо бороться очень осторожно. Возможно, поэтому я и остерегаюсь разобраться до конца во всем, что произошло со мной тогда, в гетто. Я боюсь отмены биологической цензуры. Не исключено, что она скрывает от нас то, что непереносимо, что может убить.
Альманах «Диалог»
Выпуск 2 (1997/98 – 5758)
печать

Росатый и мы

Госкорпорация "Росатом" планирует установить в павильоне атомной энергии на ВДНХ в Москве две фигуры бывшего наркома внутренних дел СССР Лаврентия Берии. Тела фигур должно быть сделано из стеклопластика и быть вандалостойким, — сообщает издание "Открытые медиа".
Фигуры бывшего главы НКВД планируется установить в выставочной зоне, посвященной советскому атомному проекту. У вандалостойких Берий должны быть силиконовые головы "индивидуального изготовления", акриловые глазные яблоки и натуральные волосы, говорится в требования к государственной закупки фигур. Выставка с Бериями обойдётся "Росатому" в 1,28 миллиарда рублей, сколько из них приходится непосредственно на бывшего наркома — не уточняется.
Это, конечно, надо читать в контексте портрета Ягоды в полицейском участке, где происходил т.наз. суд на Навальным.
Ягода





Им бы, гипсовым, человечины. Умный человек был Галич, таких больше не делают.
А, да, я согласен: Берия входит в историю советского атома. Но, понимаете ли, Гитлер тоже входит в историю Второй мировой. Вроде пока на парадах Победы не наблюдается портретов Гитлера. Ну подождём.
ЗЫ Не могу отделаться: читаю "Росатому" как дательный падеж от слова Росатый.