Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

печать

15й век...

На Арзамасе (куда я смотрю куда реже, чем следовало бы) статья про средневековые манускрипты. Это очень интересно, но я не про это. Вот фрагмент манускрипта «Цвет историй». 1446–1460 годы.
Capture

Да- да, 15й век. Там ясно написано «Cy commence la table du livre que l’en apelle la Fleur des histoires et princes». На сегодняшнем французском было бы «Ici commence la table du livre que l’on appelle la Fleur des histoires et des princes». Т.е изменения: было cy, стало ici, но слово "ci" продолжает существовать в сочетаниях. Было "l'en", стало "l'on" - вероятно, просто отражение конкретного варианта произношения: носовые сдвигались и продолжают сдвигаться. Было "apelle", стало "appelle", вообще ерунда, на произношение это не влияет. Ну и сейчас положено ставить de перед каждым членом перечисления в как бы родительном падеже, а тогда, значит, достаточно было одного. Это всё.
Теперь сравните с английскими или русскими текстами 15го века.
печать

вопрос про подлинность

Не помню у кого в ФБ я нашёл ссылку, которую сейчас отыскал независимо, на "письмо Капицы Сталину о Берии". После этого я обнаружил, что в отношении Берии, похоже, полно фальшивок - скажем, очень похоже, что лагерные письма сына Сталина Хрущёву, где упоминается Берия, фальшивка (видно по несоответствию стиля). Может ли кто-нибудь не от балды, а обоснованно сказать, подлинное ли это письмо?

Петр Капица: письмо И.В. Сталину | Приоритет ученых (vikent.ru)

печать

ссылка на ссылку

Ilya Ovchinnikov (ФБ) поместил старый текст Alexander Gelman-а, который тот опубликовал в ФБ в январе 2013 года, а написан он был за пятнадцать лет до того. Текст отличается от других, которые я читал на эту тему. Тема Холокоста как-то затривиалилась, совместными усилиями всех сторон, и из трагедии превратилась в символ, в то, что надо помнить, но надоело уже, ну помню, помню, нафиг раз в год говорить одни и те же слова? Ну и без спекуляций тоже не обходится - нет такой трагедии, чтоб на ней не спекулировали. Ну то есть нет такой крупной трагедии. (Когда один человек тихо или жутко умирает, это личная трагедия для немногих оставшихся, там не поспекулируешь.)
Так вот, мне кажется, это детривиализующий текст.

=============

Я решил сегодня, когда отмечают трагедию Холокоста, познакомить вас с моими воспоминаниями о еврейском гетто, где я находился с 1941-1944 годы. Этот текст был опубликован пятнадцать лет назад в российско-израильском альманахе "Диалог".
ДЕТСТВО И СМЕРТЬ
Я не ученый и не изучал специально эту тему – детство и смерть. Но много думал об этом. У меня было множество вопросов к самому себе, и я до сих пор не на все эти вопросы ответил. Но все же кое в чем я, надеюсь, разобрался.
До войны я видел только одну смерть, одного мертвого человека. Потом за одну зиму я увидел десятки, сотни мертвых людей, в том числе мою маму, моего брата, мою бабушку, мою тетю, ее мужа и их сына, моего дядю и его жену и их сына… Смерть не просто присутствовала в моем детстве – смерть гуляла по моему детству как полная хозяйка и делала с моей душой всё, что ей было угодно, я даже толком не знаю и никогда не узнаю, что она с ней сделала.
Когда человек рождается, он до какого-то времени, первые годы, не знает ничего о смерти, смерти для него просто нет. Но наступает день первой встречи со смертью, когда ребенок видит первого в своей жизни мертвого человека. Я, например, первого мертвого человека увидел в неполных семь лет, осенью 1940 года. Умер наш сосед, пожилой мужчина, всем известный и уважаемый всеми железнодорожный кассир. Он был русский человек, но свободно изъяснялся и на молдавском, и на еврейском, то есть на всех языках обитателей Дондюшан. Так называлась и называется до сих пор небольшая станция на севере Бессарабии, откуда я родом. А Бессарабия – это та часть Румынии, которая в том же сороковом году, но только на три месяца раньше, чем умер наш сосед, была присоединена к СССР в соответствии с секретным соглашением, подписанным Риббентропом и Молотовым. В Дондюшанах в ту пору уже стоял полк Красной Армии, чей оркестр, между прочим, играл на похоронах.
Это были незабываемые похороны. День выдался солнечный, яркий. Покойник лежал в большом просторном гробу посередине двора. Проводить его в последний путь пришло все местечко, все нации. Я со страхом смотрел на мертвое лицо человека, которого еще три дня назад видел живым и веселым. В моих ушах еще звучал его голос, а мои глаза видели плотно сомкнутые уста, навсегда закрытый рот.
Я тогда еще не умел выражать свои сложные чувства словами, но, вспоминая сейчас тот день, я бы так сформулировал впечатление от первой встречи со смертью: я ощутил, я почувствовал, что ни между чем на свете нет такой глубокой, такой резкой разницы, такой пропасти, как между живым и мертвым человеком. Я почувствовал тогда эту страшную разницу – и ужаснулся. Разве мог я тогда предположить, что через год, даже меньше, мои глаза научатся смотреть на мертвые лица почти так же спокойно, как на живые?
Смена власти в Дондюшанах произошла ночью: легли спать с русскими – проснулись с немцами. Да еще с румынами, потому что одновременно вернулась и прежняя румынская власть. Комендантов было два, но последнее слово по всем вопросам было, конечно, за немцем. Поэтому, когда немецкий комендант приказал собрать всех евреев, румынский комендант тут же приказ исполнил. Когда все были собраны, – а надо сказать, ни один еврей не спрятался, не удрал, – нас выстроили в колонну по четыре человека, посчитали, дали одну подводу для старых и больных, на которую удалось посадить и нашу бабу Цюпу, едва державшуюся на ногах, и повели, погнали неизвестно куда. В пути выяснилось, что ведут нас в еврейское гетто куда-то на Украину.
Я не знаю, сколько дней или, может быть, недель длилось это скорбное путешествие. Помню, однако, что были не только остановки на ночь, но и привалы на три-четыре дня и больше. После войны я никогда не пытался получить какую-либо дополнительную информацию об этом “путешествии”, никогда не уточнял маршрут, по которому нас вели, или другие детали. Даже отца, пока он был жив, не расспрашивал. Я не хочу об этом времени знать больше, чем я знаю, меня не интересуют новые подробности, с меня достаточно тех, которые сами собой запечатлелись в моей памяти.
Мы шли, шли, останавливались, и снова нас поднимали и гнали дальше, пока мы не оказались в городе Бершадь Винницкой области. Помню, что уже начались заморозки: первые ночи мы провели на ледяном полу в каком-то загаженном помещении с высокими потолками – возможно, это была бывшая синагога. Начиналась самая холодная, самая мерзкая, самая жуткая зима моей жизни – зима 1941/42 года, зима, после которой из четырнадцати человек нашей родни в живых осталось двое. Включая меня.
Начались другие похороны, другая смерть. Первым умер Вэлвалэ, Володя. Он родился перед самым началом войны, мама кормила его грудью. На третьем или четвертом переходе у нее кончилось молоко, мальчик умер. Он умер в пути, мама донесла его мертвое тельце до очередного привала, который пришелся еще на правый (румынский) берег Днестра. Помню, отец не мог найти лопату, потом нашел лопату без ручки, начал копать, и в это время кто-то прибежал и сообщил, что только что скончалась женщина, мать наших знакомых. Было решено похоронить их вместе. Могилу выкопали неглубокую, недалеко от берега, сначала опустили женщину – в чем была, а сверху ей на грудь положили завернутого в какую-то тряпку моего братишку. И засыпали. И пошли дальше. А через несколько дней на очередном привале, в городе, который назывался, если не ошибаюсь, Ямполь, уже на Украине, мы оставили лежать на земле умирающую, но еще живую бабушку Цюпу. Она лежала неподвижно, беззвучно. С открытыми глазами. Ни остаться с ней, ни нести ее на руках (подводы уже не было) не разрешали. Охранники предложили два варианта: оставить лежать или пристрелить. Мама вытерла платочком грязь с морщинистого лица бабушки Цюпы, поцеловала ее, и мы ушли…
В Бершади гетто занимало половину города. Наша семья и еще две семьи из Буковины попали в какой-то полуподвал, располагались мы частью на цементном полу, частью на наскоро сколоченных нарах. По мере вымирания одних другие, пока живые, перебирались с пола на нары. Об отоплении даже речи не было, согревались собственным дыханием да соприкосновениями завернутых в тряпье, немытых, голодных, завшивевших тел. А морозы в ту первую зиму войны были такие, что даже толстые кирпичные стены промерзали насквозь.
Одной из первых в этом полуподвале умерла моя мама. Ей было тогда ровно в два раза меньше, чем мне сейчас, – тридцать один год. Я лежал на нарах рядом с ее мертвым телом, плечом к плечу, целую неделю. Я спал рядом, я что-то ел рядом с трупом матери. Пять дней. Или четыре дня. Или шесть дней. Как она лежала рядом со мной живая, так она продолжала лежать мертвая. Первую ночь она была еще теплая, я ее трогал. Потом она стала холодной, я перестал ее трогать. Пока не приехали и не убрали, но уже не только ее, а еще нескольких человек, успевших умереть за эту неделю в нашем полуподвале. Они убирали трупы иногда раз в неделю, иногда два раза в неделю – это зависело не от количества трупов, а неизвестно от чего.
Никого из моих близких не убили – они сами поумирали. От голода, от холода, от жуткой обстановки, от душевной боли, от безнадежности. От всего вместе.
К весне во многих помещениях стало просторно...
А со мной было всё в порядке. Я все эти годы там, в гетто, непрерывно во что-то играл, особенно много и усердно, с вдохновением играл в войну. Я все время жил в своем воображении, а не в этой жуткой реальности. Моя голова непрерывно рождала воображаемые события, ситуации, я участвовал в крупных сражениях, причем в качестве очень большого начальника, генерала всех генералов. Даже эта жуть не могла погасить, уничтожить мое кипучее воображение. Я до сих пор не знаю, о чем это свидетельствует, – о чем-то хорошем или о чем-то ужасном. Я боюсь об этом думать – похоже, я был не совсем нормальным, и эта непрерывная игра, непрерывное состояние возбужденного воображения и были, вероятно, моим сумасшествием. Я сошел с ума в восемь лет.
Наш полуподвал находился посередине – между рекой и шоссе. “Штаб фронта” я оборудовал в виде землянки возле реки, а в разведку отправлялся к шоссе: там всегда что-то двигалось военное – автоколонны с немецкими или румынскими солдатами, артиллерия, танки. Сначала все шло на восток, потом – на запад. Это были настоящие немецкие части, но под моим личным командованием. Я включал в свои игры реальные военные силы, которые двигались по шоссе, я их поворачивал в нужную мне сторону, они безоговорочно выполняли любые мои команды. В моей войне могло быть все что угодно: например, украинские партизаны могли биться под началом немецких офицеров против румынских жандармов. Я бывал по очереди то немецким, то русским, то румынским генералом, а когда по шоссе прошла итальянская часть, тут же сделался итальянским генералом. Про реальную войну я мало что знал и знать не хотел – меня интересовала и увлекала лишь моя воображаемая война. Жизнь довоенная и жизнь в гетто были настолько две разные, две чужие, чуждые друг другу жизни, что они не могли обе поместиться в моей душе. Поэтому, попав в гетто, я свою довоенную жизнь как-то враз забыл, она выпала из моей памяти – и, казалось, навсегда. Мне ни разу даже не снилась довоенная жизнь. Единственное, что из той жизни перешло в эту, – игра, дух игры. Я увлеченно, непрерывно играл. Оказалось, что для этого совсем не обязательно бегать, прыгать и орать, как это бывало в Дондюшанах. Я научился играть молчком, про себя.
Я испытываю сложные чувства, вспоминая сегодня мои игры в Бершади. Хотя понимаю, что именно они меня спасли. И если я сегодня более или менее нормальный человек, во всяком случае не совсем, не полностью, не до конца сумасшедший, то это только благодаря тому, что тогда, в гетто, я непрерывно, как заведенный, как безумец, играл, играл – все три года непрерывно играл, и потом играл еще долго после возвращения, после войны…
Психика человека очень пластична, податлива, и поэтому человек может приспособиться к любой ситуации и превратиться во что угодно, в кого угодно. Страшно подумать, во что может превратиться человек, причем запросто. Нужны особые меры предосторожности, учитывая эту кошмарную эластичность психики.
Возвращался я из гетто не как-нибудь, а на боевом советском танке. Этот танк одним из первых ворвался в Бершадь. Вдруг он остановился, свалилась гусеница. Толпа изможденных людей мгновенно обступила машину. Из башни высунулся моложавый небритый танкист, заулыбался. “Ну что, жиды, живы?” – громко, простодушно спросил он и спрыгнул вниз посмотреть, что случилось. На него не обиделись – его тискали, обнимали, жали руки, а он смеялся. Часа два он провозился с ремонтом, я помогал. Он взял меня с собой.
Мы двигались вместе с фронтом. Я не помню, какой это был фронт, кажется, 2-й Украинский, которым, если не ошибаюсь, командовал маршал Конев. А маршалом Коневым командовал я… Когда мы переехали Днестр, танкист, поискав на карте Дондюшаны, огорченно покрутил головой – оказалось, они лежали в стороне от его боевого маршрута. “Не получается довезти тебя до места”, – сказал он, и я уже собрался спуститься на землю, как он вдруг махнул отчаянно рукой, нырнул вниз и, сделав на бешеной скорости крюк километров на тридцать, высадил меня на окраине родного местечка.
Я вернулся в Дондюшаны вооруженный до зубов. Я привез два пистолета – русский и немецкий, кинжальный нож, штук двадцать пулеметных патронов, две ручные гранаты. Я не узнал мою милую родину, с трудом нашел наш дом, который теперь показался мне крошечным, игрушечным. Меня окликнула соседская девочка Клава Руссу – она была так рада, а я ни разу ее за эти годы не вспомнил, забыл, что она есть на свете.
Мне было одиннадцать лет, я не умел ни читать, ни писать. Взрослые, которые развязали ту войну, взрослые, которые сегодня развязывают бесчисленные так называемые малые войны, никогда не думают о детях. У них у самих имеются какие-то пусть абсурдные, идиотские, но цели. По крайней мере им кажется, что они понимают, во имя чего они посылают людей убивать или сами убивают. Они помнят какое-то прошлое, им мерещится какое-то будущее.
Но у детей во время войн все это отсутствует. Детям даже казаться ничего не может. Я, например, совершенно не понимал, кто с кем и зачем воюет. Я не имел понятия о том, что такое фашизм, социализм, кто прав или не прав – Сталин или Гитлер. Я даже не могу толком сейчас вспомнить, знал ли я эти имена. По-видимому, знал, но это не имело для меня никакого значения. Я совершенно отчетливо помню, что, находясь в гетто, я никакой другой жизни, кроме той, что там была, не знал, не помнил и не ждал. Я был уверен, что так будет всегда, вечно. Не надо забывать, что по сравнению с довоенной жизнью, во всяком случае моей дондюшанской довоенной жизнью, война была необыкновенно зрелищной, интересной, многоплановой: шли танки, машины, шли войска – сначала туда, потом обратно. Все вокруг шумело, гудело, грохотало. Достать гранату или пистолет не составляло никакого труда.
Мы были детьми – нам нужно было что-то интересное, опасное, чтоб дух захватывало. Если разобраться, война для детей – это всё равно что война для умалишенных. Они точно так же ничего не понимают: льется кровь, а они усмехаются, рушатся дома, гибнут величайшие ценности, а они в восторге – здорово как! Я еще не понимал, что такое смерть, а уже видел десятки, сотни мертвых тел, фактически я три года жил в морге. Я скажу страшную вещь: если вы, взрослые, решите начать войну, поубивайте сначала всех детей. Потому что дети, которые останутся живыми после войны, будут сумасшедшими, они будут уродами. Потому что невозможно остаться, сохраниться нормальным человеком, если в то время, когда ты еще не понимал, что такое смерть, Библию, Тору в руках не держал, ты ел, чесался, сморкался рядом с телом мертвой матери, а чтобы выйти пописать за домом, должен был переступить через несколько трупов людей, которых ты день назад или час назад еще знал живыми.
В нормальных, мирных условиях дети осознают неизбежность смерти постепенно, медленно, в течение ряда лет. Инстинктивно они стремятся пройти этот важнейший, опаснейший рубеж, это испытание как можно более осторожно. Душа ребенка осторожно, трепетно нащупывает путь достойного смирения со своей смертной судьбой.
Как писатель, проживший всю жизнь в СССР, я хорошо знаю, что такое политическая цензура, с которой по мере сил боролся многие годы. Но существует и другая цензура – биологическая, когда сам организм – мускулы, мозг, нейроны, сама кровь препятствуют тому, чтобы человек узнал всю правду о себе. С этой цензурой надо бороться очень осторожно. Возможно, поэтому я и остерегаюсь разобраться до конца во всем, что произошло со мной тогда, в гетто. Я боюсь отмены биологической цензуры. Не исключено, что она скрывает от нас то, что непереносимо, что может убить.
Альманах «Диалог»
Выпуск 2 (1997/98 – 5758)
печать

Росатый и мы

Госкорпорация "Росатом" планирует установить в павильоне атомной энергии на ВДНХ в Москве две фигуры бывшего наркома внутренних дел СССР Лаврентия Берии. Тела фигур должно быть сделано из стеклопластика и быть вандалостойким, — сообщает издание "Открытые медиа".
Фигуры бывшего главы НКВД планируется установить в выставочной зоне, посвященной советскому атомному проекту. У вандалостойких Берий должны быть силиконовые головы "индивидуального изготовления", акриловые глазные яблоки и натуральные волосы, говорится в требования к государственной закупки фигур. Выставка с Бериями обойдётся "Росатому" в 1,28 миллиарда рублей, сколько из них приходится непосредственно на бывшего наркома — не уточняется.
Это, конечно, надо читать в контексте портрета Ягоды в полицейском участке, где происходил т.наз. суд на Навальным.
Ягода





Им бы, гипсовым, человечины. Умный человек был Галич, таких больше не делают.
А, да, я согласен: Берия входит в историю советского атома. Но, понимаете ли, Гитлер тоже входит в историю Второй мировой. Вроде пока на парадах Победы не наблюдается портретов Гитлера. Ну подождём.
ЗЫ Не могу отделаться: читаю "Росатому" как дательный падеж от слова Росатый.
печать

Бродский, 15 стихотворений в чтении 1966 года

Как хорошо, что я опубликовал случайно мне попавшееся чтение Бродским его "Рождественского романса"! В результате мне добрейший юзер necrazyfan нашёл сначала про существование ардисовского диска с 15 стихотворениями в его чтении, которые были записаны нелегально, но студийно в 1966 году, а потом нашёл в Ютюбе и все 15 записей оттуда плюс предисловие Евгения Рейна. Я хотел сюда поместить ссылку на первое стихотворение, т.е. второй пункт в записи (там начинается с предисловия Рейна, но я бы начал слушать прямо с Бродского), но оказалось, что только ссылка на самое начало - на Рейна - даёт автоматический доступ ко всем другим, так что видео тут ниже - Рейн. Я себе их скачал на всякий случай на диск. Мало ли что. Не доверяю я сохранности вещей в интернете.
"Согласно Павлу Крючкову, эта запись сделана "в начале 1966 года в Москве звукоархивистом Львом Шиловым - в аппаратной фонотеки Бюро пропаганды художественной литературы Союза писателей СССР. Сделанная, естественно, неофициально." "
В общем, поразительно, что это (для меня) всплыло только сейчас. Совершенно поразительно. Для меня - в этом чтении есть волшебство, утерянное отчасти потом. (Очень жаль, что здесь нет ещё десятка стихотворений, которых я никогда не слышал в его чтении).
Может, и ещё у кого-нибудь что-нибудь есть тех времён, когда Бродский читал в парадниках? Очень бы хотелось.
Да, диск называется в статье в "Эхе Москвы" ардисовским, но я не имею ни малейшего представления, когда и как он там вышел. Это, наверно, была уже Элендея, а не сам Проффер. Но всё равно. Почему о нём не было слышно?
печать

(no subject)

Я перепощиваю ФБ-пост Рустема Агадамова (в прошлом drugoi в ЖЖ, сейчас, как я только что обнаружил, standalone блог adagamov.info), чтобы было ясно, что моё неиспытывание восторга от движения BLM отнюдь не означает, что я считаю, что в Америке всё в порядке в отношении расизма в отношении негров.

Я ещё раз повторяю: за каждым движением, каким бы ни оказалась его роль впоследствии, стоят разнообразные вполне реальные безобразия, в ответ на которые оно возникает. Это никак не означает, что оно обязательно полезно. Мы всё же все вышли из страны - где бы мы ни жили сейчас, - где отсутствие такой корреляции особенно прёт в глаза: большевизм возник в ответ на реально отвратительную дореволюционую власть.

Но оказался хуже.

Не всегда ответ оказывается хуже. Иногда он адекватен ситуации. Но чтобы судить, хорош ли ответ, надо анализировать сам ответ, а не то, верны ли его обвинения: это не имеет отношения к делу.

В Америке есть расизм.
В Америке не очень приятно быть негром.
Это отвратительно.

Вот только я бы предпочёл ту реакцию на это, которая была у Мартина Лютера Кинга и его сторонников. Стремление преобразовать страну так, чтобы было не важно, какого ты цвета.
Это не то, что осуществляет, как мне кажется, BLM.

Пост Рустема Адагамова:

В начале октября полицейские в Беверли-хиллз увидели на улице подозрительного чернокожего, который шел с пакетом из Versace. Они остановили его, попросили документы и стали расспрашивать, что этот черный делает в районе дорогих магазинов, может ограбил кого или украл чего. Так вице-президент Versace, топовый дизайнер люксовых кроссовок, звезда сникерхедов всего мира Салехи Бембури ощутил на себе, что такое быть черным в Америке. I’M OK, MY SPIRIT IS NOT, написал тогда расстроенный Салехи.
Донателла Версаче перепостила видео своего коллеги в инстаграме, написав, что она потрясена случившимся и выразила Бембури свою поддержку.

печать

Пелл-Дегаев

У Марины Молчановой (ФБ) крайне интересная ссылка на давний текст (ЖЖ) Олега Проскурина про человека, о котором я узнал только из этого поста. Но я дам здесь ссылку на пост Марины Молчановой, потому что обсуждение там тоже весьма интересно.
печать

перепост из ФБ от 16 августа

но на самом деле это перепост ЖЖ-поста Николая Подосокорского (https://philologist.livejournal.com/11570430.html?fbclid=IwAR2HQ9Gr9LyvboUkdhKfFTPF2ZFzrMQcX0VIYg3mu8adqmuTpRmLhP1xmao)

Что меня поражает - это насколько Новодворская, с её репутацией грубости и непримиримости, бывает точным и тонким литературным критиком.

Валерия Новодворская: "Окуджава стал ангелом-хранителем интеллигенции"

окуджава

ЗАЕЗЖИЙ МУЗЫКАНТ ЦЕЛУЕТСЯ С ГИТАРОЙ

Collapse )
печать

Ещё перепост из ФБ от 15 августа

минск
spane

ссылка: https://www.facebook.com/jaroslav.simov/posts/10218322836564700?__cft__[0]=AZU6K-knNCny98_JyiAre2S55v2c53mR8yNV-SenJPGJDBiRkXsPO3jwjfvfnhlM9yQo24QV8zcfCpCKw-jK0pquSQltZUjt1uk8Q6e7ORKJC1rd9geFSsOtVbVwcU4xTJ7wAb-84Sfrc47mUHiHb9qu&__tn__=%2CO%2CP-y-R

Взбунтовавшиеся белорусы сейчас в роли этаких испанских республиканцев: за пределами Беларуси, прежде всего в России, им сочувствуют люди самых разных взглядов, и все по своим причинам.
Одни - просто потому, что нельзя не сочувствовать людям, борющимся за свои права против обмана и жестокости. Другие - потому что "однажды и мы так поднимемся против своего упыря"; при этом, в отличие от реакций на киевский Майдан, в данном случае опасения и фобии по поводу "цветной революции", "ж*добандеровцев" и прочих "визиток Яроша" не возникают в силу их полной необоснованности - протест в Беларуси демократический, но не националистический. Третьи - потому что речь идет о "братском народе" (в радикальной имперской версии - вообще об "одном народе"), который можно под сурдинку подгрести под себя, отбросив его ставшего слишком капризным и ненадежным правителя.
Примерно так за Испанскую республику болели когда-то и либералы-антифашисты, и социал-демократы, и коммунисты всех мастей, от Троцкого до Сталина.
Хотелось бы верить, что в итоге Беларуси повезет больше, чем Второй Испанской республике.
На снимке: бойцы британского батальона Интербригад, Испания, 1937 год.
печать

Перепост из ФБ от 15 августа

Вероятно, я с чем-нибудь здесь не согласен. Это совершенно несущественно. Ярослав Шимов написал интересную и обоснованную статью, против которой будут возражать как те, кому на самом деле нравится сословная модель (иногда они притворяются перед собой, что это не так), так и те, кто считает, что исключительно большевики испортили карму, а так всё шло путём. Этих очень много. Пока их много, грабли будут наступаемы по кругу.

blake

Как-то вот на фоне событий последних дней понемногу кропал вот такой размышлизм. Вышло следующее. Извините, как всегда у меня, мрачноватно и непафосно.
КРАТКИЙ КУРС ИСТОРИИ ПОСТСОВКА
Почему Постсовок (ПС)? Чтó он есть и почему уже 30 лет не исчезает, не трансформируется в какое-то ясное, законченное, хорошее или плохое, но новое состояние, так и оставаясь этим "пост", неуклюжим погробком мертвой империи?
1.
Моя версия проста: в отличие от большинства стран Европы, в том числе Восточной, на территории бывшего СССР, за исключением трех маленьких балтийских стран, сохранилась архаичная форма сословного по своей сути государства, почти не изменившаяся со времен царя Гороха. Российская империя (РИ) была таким государством – не она одна, но речь сейчас о ней. Правда, при трех последних царях, после отмены крепостного рабства как наиболее выразительной формы сословности, жесткий иерархический каркас империи потрескался. Происходила постепенная трансформация общества, возникали зачатки самоуправления, сословная структура становилась менее четкой, перегородки между социальными группами лопались, правящая дворянско-бюрократическая элита вынуждена была постепенно делиться властью с новыми общественными силами.
Как бы там пошли дела дальше, не случись 1МВ и революции, Бог весть. Вероятнее всего, империю и в этом случае ждали бы потрясения, возможно, революция и полный или частичный распад. Но тогда развитие РИ напоминало бы развитие двух других престарелых империй востока Европы, рухнувших в результате Великой войны, – Габсбургской и отчасти Османской. На их развалинах возникли новые национальные государства, устроенные, при всем их вопиющем несовершенстве, уже куда более современным образом: без столь жестких сословных разграничений, с большей степенью участия общества в делах государства и с некоторыми намеками на общественный договор и народный суверенитет.
С бывшей РИ, как известно, произошла другая история: она была собрана заново большевиками, почти в тех же границах. Большевики изначально называли себя социал-демократами, но, в отличие от своих реформистских европейских собратьев, отказались от принципов социальной солидарности, низового самоуправления и демократии в пользу жесткой диктатуры и тотального огосударствления общественной жизни. Социальные лифты включили, но лишь для того, чтобы заполнить плебеями места убитых или бежавших патрициев: ко временам позднего Сталина большевистская «диктатура пролетариата» воспроизвела сословную структуру царской империи, просто в более эстетически убогом виде и без частной собственности.
Но главный принцип устройства такого государства остался прежним: жесткая иерархия, централизация и фактическое превращение государства во владение правящего слоя «ответственных товарищей» и их обслуги из числа «беспартийных специалистов» и интеллигенции – того слоя, который Милован Джилас, верный марксистским определениям, назвал «новым классом». Характерно, что крах позднекоммунистического строя начался в 80-е годы с «борьбы с привилегиями номенклатуры»: ясное свидетельство сословно-иерархического характера советского государства.
2.
С этой точки зрения переход от Совка к Постсовку означал, по большому счету, всего лишь две вещи.
Первая: был восстановлен институт частной собственности. Это позволило прежней элите, которая распоряжалась государством, но сама формально ничего не имела, кроме того, что украла у этого «ничейного» государства, – крали, надо признать, довольно скромно по сравнению с тем, что пришло потом, – приватизировать наиболее лакомые куски, использовав для этого государство в качестве орудия первоначального накопления (помнит кто-нибудь хит 25-летней давности – «залоговые аукционы»?). Попутно члены выдвинувшегося наверх второго-третьего эшелона прежней элиты обросли отчасти новой, отчасти трансформировавшейся старой чиновно-интеллигентской обслугой: так бывшие члены редколлегии журнала «Коммунист» и сотрудники госплановских институтов стали прорабами либеральных реформ. К ним присоединилось определенное количество деловых мальчиков-живчиков, которые сумели доказать свою полезность и превратились со временем в олигархов – владельцев заводов, газет, пароходов, только, в отличие от мистера Твистера, напропалую паразитирующих на государстве.
Вторая черта перехода от СССР к ПС – вместо имитации социализма настал черед имитации демократии. Конечно, нет в ПС никаких «спящих институтов» – есть псевдоинституты, собранные из говна и палок. Эти декорации прикрывают суть: разные варианты одного и того же сословного государства-барина. «Социальный контракт», который власти некоторых постсоветских стран якобы заключают с подвластным населением, меняя относительное потребительское изобилие и спокойную жизнь для подданных на вечную власть для себя любимых, – это такой же миф, как «спящие институты». Контракт предполагает обязательства обеих сторон. В данном же случае речь идет о прихоти барина, который может делиться с холопами крохами со своего стола, а может и не делиться. Скажем, Путин и Лукашенко какое-то время делились, потом перестали. А вот в/на Украине баре привычкой делиться как-то не обзавелись, зато и подданные там выработали более реалистичный взгляд на «свое» государство, время от времени посылая его высших представителей жестким образом на хутор бабочек ловить. Белорусы сейчас учатся этому умению. Но, увы, сменить царя – не значит поменять систему.
3.
Система же остается неизменной, повторю, уже не один век, со времен Петра Алексеевича (Романова, не Порошенко), если не более ранних. Государство как собственность относительно небольшой группировки людей, инструмент их обогащения и порабощения ими подданных. Государство де-факто сословное, где правящие слои всё сильнее окукливаются, замыкаются в себе и жиреют, стремясь передать накопленное своим наследникам уже не в переносном, а в буквальном, биологическом смысле: младшие Чайки и молодые Ивановы, Саши-стоматологи и сыновья Луки, не говоря уже о достойной сказок «Тысячи и одной ночи» жизни семейств властителей постсоветской Азии, – всё это давно на слуху.
Постсовок прочен по одной причине: он на самом деле куда старше 30-и постсоветских лет. Это дитя многих отцов, продолжение и царской империи, и ряда восточных деспотий, и советской диктатуры. Это монстр-долгожитель, за ним – колоссальная архаичная традиция. Это помесь феодализма, бюрократической монархии и мафиозного клана. Кроме ПС, в Европе нечто подобное есть, видимо, только на Балканах, долгое время было и на юге Италии. Единственной жертвой этого динозавра за пределами указанного ареала в последние 30 лет стала, кажется, Венгрия при Орбане, хотя черты ПС нет-нет да и мелькнут то в словацкой, то в чешской, то в польской, то в греческой политике.
Постсовок не кончится, пока не будет сломана сама эта система. До тех пор Майдан, Болотная, нынешний пробирающий до слез белорусский бунт – всё это будет духоподъемно, но совершенно бесполезно. Динозавр сожрет их, сыто отрыгнет и пойдет дальше. Смерть ПС – не в смене первых лиц и даже первой сотни лиц. Смерть ПС может быть в замене всего правящего слоя, но даже это не обязательно: когда-то большевики срезали весь правящий слой Российской империи, но, потоптавшись по барским коврам пролетарскими сапожищами, в итоге не придумали ничего кардинально иного, установив еще более жестокую власть кучки узурпаторов над миллионами холопов.
Приходя – к ужасу своему – к выводу о том, что revolution is the only solution, я одновременно понимаю, что и это никакая не гарантия: история стран бывшего СССР может оказаться иллюстрацией анекдота о том, как «что ни собираем – всё автомат Калашникова получается». Но проверить это, видимо, можно только опытным путем.