Category: город

Category was added automatically. Read all entries about "город".

печать

перепост из ФБ

Ruslan Barabanov

(текст дальше подписан "Антон Иванов". Я не знаю ни кто такой Барабанов, ни кто такой Антон Иванов. Но текст не зависит от того, кто автор. - bgmt)

“Лет 10 назад, по дороге в Варшаву я упросил навигатор вести меня самыми просёлочными дорогами, какие только есть в Польше, потому что люблю тишину и сельские пейзажи и ненавижу магистрали. Навигатор сказал: "Ok, давай налево", и через пару часов я оказался посреди леса, на такой раздолбанной бетонке, каких даже дома не видал: казалось, её ещё с той войны не ремонтировали (как вскоре выяснилось, так оно и было).

Аккурат когда от сельских пейзажей начало ломить поясницу и предательски захотелось обратно на магистраль, бетонка привела в деревеньку под названием Treblinka. Я, конечно, остановился, спросил у местных. Да, это была та самая Треблинка. И мемориал был, километрах в трёх, в лесу.

Бетонку строили узники. С тех пор и не ремонтировали, - "zla droga", - говорили. Сам лагерь полностью уничтожили ещё немцы, заметая следы - мемориал создавали уже в 60-е годы. На том месте, куда приходили те самые товарняки, сегодня устроены импровизированные бетонные шпалы. Однако сохранились, по всей видимости, оригинальная брусчатая платформа и дорожка от станции к лагерю, по которой уводили людей.

На платформе на раскладном стульчике сидела сухонькая старушка на вид лет 80-ти и смотрела куда-то вдоль дороги. Одна. Больше вообще никого не было - в таком-то месте! Я-то ожидал сотни людей - ну, что-то, вроде мемориала "Родина-Мать" или Бородинского поля. Нет. Разбитая бетонка, облупленная касса, лес и одна-единственная старушка. Сидит на стульчике и смотрит. То ли на мемориал, то ли сквозь него?

По пути обратно я нагнал её: старушка несколько отрешённо шла по брусчатому тракту к парковке, со своим стульчиком в руках. Других машин, кроме моей, на парковке не было, а ближайшая станция далеко. Предложил подвезти, она поблагодарила, но сказала, что ей ехать аж в Варшаву. Я ответил, что мне тоже, и поехали. Старушка прекрасно знала русский. Польская еврейка.

Пани (тогда ещё - панне) Еве, так звали старушку, было лет 7 отроду, когда Варшавскому гетто было велено грузиться в товарные вагоны, чтобы ехать "на новое место жительства, где дадут работу". Её мама, конечно, поняла, что происходит, а если не поняла, то почувствовала. Так что на самом подъезде к лагерю, когда уже был отчётливо слышен лай собак и харкающие команды полицаев, она протиснула дочь в дырку, в какую-то щель между досками вагона и выкинула прямо на рельсы - примерно в том месте, где сейчас та парковка. Дело было ночью, конвоиры не заметили, поезд проехал над девочкой и остановился метров через 500, у ворот лагеря. Тогда, из темноты маленькая Ева видела маму в последний раз.
Ещё в вагоне, успокаивая плачущего ребёнка, мама наказала, чтобы она была хорошей девочкой, и они обязательно увидятся. Сейчас им надо расстаться, но скоро она вернётся к ней, в их родной дом, и они снова будут пить чай. С тех пор пани Ева всю жизнь ждёт маму дома, и каждую неделю печёт пирог к чаю. Она никуда не уехала из Польши - ни из оккупированной немцами, ни советскими, ни из свободной уже страны. Ждёт в том самом доме, откуда их выгнали, переселяя в гетто, и куда мама обещала вернуться.

Отдельная история, как девочке удалось спастись, и как она всю жизнь потом приходила на эту платформу, всё надеясь, что мама выйдет к ней по той же самой дорожке, по которой её увели, и они вместе пойдут домой.

И в день нашей встречи она сидела там и смотрела на эту дорожку.

Я, конечно, от рождения дураковат, но в тот день (видимо, под впечатлением) был особенно в ударе, поэтому задал пани Еве, наверное, самый идиотский вопрос, который когда-либо в жизни задавал вслух: "Как же это так получилось?" Видит бог, 10 лет назад я и представить себе не мог событий, происходящих сегодня в любезном нашем Отечестве, а потому искренне не понимал евреев, "покорно шедших" на убой. Неужели вы не понимали, что происходит? Почему вы не дрались? В одном только Варшавском гетто вас было почти полмиллиона - это треть всех немецких войск, находившихся тогда на территории Польши. И, возьмись вы разом за оружие, это была бы не победа, но как минимум то, что у военных называется "неприемлемые потери". И это уже на 100% были бы не концлагеря, а переговоры.

Вот так, примерно, рассуждал среднерусский дебилушка в присутствии живой свидетельницы Холокоста. Говорю "дебилушка", а не "мудилушка" исключительно потому, что непонимание было искренним.

Пани Ева, к счастью, была умнее меня. Нет, она не попросила немедленно её высадить, но попыталась объяснить. Вот ради этих её слов единственно я и мучаю сегодня ваше восприятие:

- Видите ли, молодой человек, - сказала она через паузу, - это ведь сегодня просто открыть учебник и прочитать о том, что было 70 лет назад. Там всё понятно: кто агрессор, кто жертва, сколько было в гетто, а сколько было немцев. В учебниках есть ответы, кто какие ошибки совершил и к чему они привели. Я думаю, попади к нам в Варшаву тогда такой учебник, мы бы поступили ровно, как вы говорите. Да мы так и поступили - было большое восстание. Многие бежали, присоединялись к партизанам. Так или иначе, мы очень сопротивлялись.

Понимали ли мы с самого начала, чем всё закончится? И да, и нет. Конечно, многие догадывались. Старый Янек ходил по улицам в одной рубахе и кричал о том, что с нами сделают, еще даже до того, как мы переехали в гетто. Кричал нам, что надо бежать. Но его мало слушали - старого Янека сильно били еще до немцев, он побывал в польской тюрьме, все считали его городским сумасшедшим. А когда поняли, что это не так, уже было поздно. Я думаю, большинство понимали, что нас ждёт, но не могли и не хотели до самого конца в это поверить. Такова человеческая природа - мы хватаемся за надежду: "А вдруг, обойдётся? Они же люди? За что - я же не дал никакого повода меня наказывать?"

Ведь немцы не начали сразу убивать всех подряд - нет, что вы! Сначала они установили законы. Законы - это уклад повседневной жизни. Это как раз то, что призвано не допускать кровопролития. У нас были законы для немцев, были законы для поляков и были для евреев. Законы появляются каждый день, если вы читаете газеты, ничего страшного в самом этом нет. Не станете же вы браться за оружие и называть кровавым палачом чиновника, который всего лишь обозначил заведения, куда отныне можно заходить только немцам. Вы просто принимаете новые правила к сведению и продолжаете жить обычной жизнью, уверенные в том, что всё будет хорошо, если их не нарушать. Да и законы же эти были введены не все сразу. Сначала ограничили деньги, мы отдали деньги. Затем закрыли для проживания несколько районов - они называли это "карантин". Само гетто появилось только через год, и за выход из него поначалу даже не наказывали. Потом только стали сажать в тюрьму. Убивать начали ещё только через год. И сначала только тех, кто действительно серьёзно нарушал правила. Тех, кто соблюдал, по-прежнему не били. Я думаю, люди до последнего надеялись, что если будут законопослушными, будут делать, что им говорят, то их не тронут. Надежда, она ведь не умирает до самого конца, как говорят у вас в России. Даже когда нам приказали садиться в эти вагоны, умом мы понимали - не я, конечно, взрослые, - но не могли это принять, надеялись. Вот я и сегодня прихожу к этим воротам - там когда-то были ворота, в которые все они ушли - я прихожу сюда не потому, что я не понимаю. Я всё прекрасно понимаю, что тогда произошло. Но я всегда надеюсь, что если... что вдруг...

...Пани Ева была готова заплакать, но не позволила себе в моём присутствии. Доехали молча.

10 лет прошло, уши у меня пылают до сих пор.

Так, собственно, в связи с чем я вспомнил эту историю. На днях, листая ленту фейсбука, зацепился взглядом за комментарий под постом, по-моему, о задержанных на акции протеста. Очень характерный для нас комментарий, суть которого сводилась примерно к следующему: "Да-да, мы всё поняли и уже устали от вас. Уважаемая Нателла Болтянская (кажется?), вы и так уже сделали здесь слишком много постов на эту тему, уймитесь". Или что-то в этом роде.

Помню, первое, что подумал тогда: "Они что, правда ничего не понимают?" И да, и нет? Или, может, большинство всё прекрасно понимает, просто мы абсолютно, непоколебимо уверены, что если будем послушными, будем соблюдать правила и делать, что нам говорят, то команды грузиться в вагоны, может быть, никогда и не поступит? В конце концов, у нас же нет учебника, мы ничего не знаем наперёд, верно? А вот то, что, если будем бузить, побьют точно, это знаем наверняка. А старый Янек, который ходит тут и кричит - так он просто городской сумасшедший, это вам всякий в гетто скажет.”
Антон Иванов

печать

перепост

Natalia Gevorkyan

Год примерно 1990 или 1991. Таксист посматривал на меня в зеркало заднего вида и вдруг спросил: «С Кавказа?» Ну, да, в общем. Он остановил машину приблизительно в середине метромоста на Воробьевых горах и сказал: «Выходи!» С чего бы это, удивилась я. «Выходи и скажи спасибо, что живая». Я ничего не поняла, но вышла, а что делать. Время около 3 утра, метромост, тьма, страх. Побрела обреченно по мосту вниз в сторону Комсомольского проспекта, вздрагивая от каждого звука. Вдруг рядом появилась машина с затемненными стеклами. Сначала она просто ехала рядом с моей скоростью, сердце от ужаса бешено колотилось. Потом окно открылось и молодой парень с улыбочкой сказал: «Странное место и время для прогулки». Я молчала. Он: «Случилось что?» Я: «Таксист высадил». Он: «Чего?» Я: «Не знаю». Машина остановилась. Он: «Садись, подвезем». Я заглянула в открытое окно, в машине вместе с водителем трое, вполне конкретные ребята. Говорю: «Нет, у вас какой-то бандитский вид». Парень захохотал: «И что?» Я: «Боюсь. К тому же, у вас, подозреваю, у каждого под рубашкой ствол». Он: «Образованная какая. Так тем более не страшно». Я: «Почему не страшно?» Он: « Мы не по интеллигентным дамочкам». Шофер заржал и добавил: «Мы по телкам». Аха, я побрела дальше. Парень вышел из машины и пошел за мной: «Не бойся, довезем в целости и сохранности. Тебе далеко?» Мне на машине до дома было минут 7. И тут я почему-то поверила, что довезут в целости и сохранности. Не спрашивайте. Просто интуитивно поняла, что можно сесть к этим трем конкретным парням в машину и все будет нормально. Третий, рядом которым я села на заднее сиденье, мирно похрапывал. Вдруг шофер говорит весельчаку, который со мной разговаривал: «Ааа, вот че, я понял, какие-то азеры (в это понятие укладывался весь Кавказ) мочат таксистов. А она черная. Вот он ее и высадил. А мог и пришить, так что дамочке повезло». Он на секунду повернулся ко мне, перепроверяя свое определение, и остался доволен. Веселый тоже повернулся, но промолчал. Они довезли меня до самого подъезда. Весельчак шарил зачем -то в бардачке, потом что-то написал на клочке бумаги и протянул мне: «Будут обижать, звони, попросишь Шмеля». Прошло некоторое время, я писала какой-то текст и мне нужно было компетентное мнение такого вот братка. Я нашла бумажку и позвонила, трубку взял мужчина. Попросила Шмеля. Пауза, потом человек спросил: «Ты кто?» Я: «Скажите, что эта та дамочка, которую он с друзьями подвозил как-то ночью с метромоста». Слышу он говорит кому-то: «Звонит какая-то, Шмеля просит, говорит подвозили ее ночью с метромоста». Вдали слышу голос: «Дай мне». И уже другой мужчина в трубке: «Черная, ты что ли?» Ну что тут скажешь: «Я, а вы?…» Он: «Я за рулем был. Нету Шмеля. Нету его больше. Совсем. Такая вот хрень. Помощь нужна? Я подъеду». Я была на работе. «Приезжайте, —говорю, — на Пушкинскую площадь, зайдите в газету «Московские новости». Я вас через час встречу». Он приехал. Шмеля убили в перестрелке в Подмосковье, подробностей не рассказал. Выпили кофе. Он вдруг говорит: «Ты ж в газете работаешь. Напиши, как тебя высадил таксист, потому что ты черная. Нехорошо это, неправильно. Все это неправильно», — добавил задумчиво. Так появилась первая в моей жизни колонка, которая называлась «Я черная, господа таксисты». Вспомнила, потому что сегодня вечером покинула такси на полпути к дому. Не спрашивайте. Вышла из машины, темно, не страшно, но почему-то вдруг вспомнилась та история.

печать

Размышлизмы об языке

1) Много говорят о том, как язык влияет на мышление. (Это называется гипотеза Сепира-Уорфа, и, по-моему, совершенно очевидно). Но вот деталь, обсуждения которой я никогда не видал: по-русски "хуже" применимо и к степеням хорошего, а "лучше" - и к степеням плохого: сегодня погода скверная, но лучше, чем вчера, сегодня получилось вкусно, но хуже, чем вчера. А по-английски или по-французски это невозможно. То, что хуже, уже, значит, плохо. И т.д. Влияет ли это обстоятельство на мышление?

2) Совсем, совсем другое. Никогда не читал наблюдений о том, как люди, знающие хорошо два языка, произносят слова из одного, говоря на другом. Наблюдая за самим собой, я вижу - и не могу найти никаких внятных объяснений - что:
         "Я был во Vieux Campeur'e" (магазин туристского оборудования): склоняю, слово "vieux" по-французски (/vjø/), а в слове "Campeur'e" остаётся французское eu (/œ/), но всё остальное произносится по-русски - "кампœре".
         Jussieu (университетский комплекс и станция метро) - только по-французски. А вот станция метро Duroc непринуждённо переходит в чистый русский "дюрок". (Я, правда, не дохожу до варварства некоторых граждан, которые в предложном падеже говрят "на Дюрке" ).
          Фамилии Саркози, Олланд, Ширак, Миттеран и ещё многие я произношу по-русски. Фамилию Hulot (новый министр экологии) я произношу целиком по-французски. Более того, в Nicolas Hulot и Nicolas выходит по-французски - без редукции О, с французским L и U. Про других Nicolas - как когда, но скорее без русификации. А вот Катрин или Пьер произносятся по-русски. В не к ночи будь помянутой фамилии Le Pen (хотя, между прочим, во Франции есть и вполне ни в чём не виновные Le Pen'ы) мне в голову не приходит неправильно произнести "le" (т.е. русифицировать в "ле" или в "лё") : /lœpεn/.
         Город Caen (произносится /k/, в отличие от Канн, которые так "кан" и произносятся) я произношу по-французски и не склоняю. А всякие там Марсели с теми же Каннами - по-русски, как и Лион, и даже как Руан (строго говоря, в касается Руана, в русском слове нет ни одного звука, который есть во французском, самое близкое - это "у", но по-французски оно не /u/, а /w/. И однако).
          Американский Thanksgiving я склоняю, но сохраняю th, естественно, меняю английское краткое i на русское И, но добавляю Г в конце (иначе ведь не просклонять), однако сохраняю перед ним английское /ŋ /. И в других словах тоже всё обычно смешано.

Почему? Представления не имею.
печать

новости с буркини-фронта

Вчера conseil d'Etat (гос.совет, занимающийся, в частности, проверкой конституционности законов) постановил, что все запреты на буркини неконституционны. Мы как раз вчера один видели на стене, в городке Райоль, длиной в три или четыре страницы, где за подписью мэра сообщалось, что ввиду чрезвычайного положения недопустимо пребывать на пляже в одежде, обозначающей религиозную принадлежность (видимо, священник должен снимать сутану, иудей ермолку, а иудей или мусульманин на голом пляже срочно наращивать крайнюю плоть).  Но фишка в том, что во Франции нет механизма, который бы заставлял мэров изменить свои - как там называется то, что подписывает мэр? Не указ же? И ряд мэров - не знаю, сколько и каких - отказываются. Дальше - муниципальная полиция под началом мэра, а настоящая полиция вовсе нет. Жду стычек!

Одновременно ряд политических деятелей хочет попытаться провести закон против буркини. Это им вряд ли удастся, но если удастся, его точно так же объявит неконституционным сonseil d'Etat. Закон может быть сформулирован как запрет закрывать тело и волосы на голове - тогда он запретит ещё и гидрокостюмы,  костюмы от медуз, и то, что надевают люди, которым запрещён прямой солнечный свет. Или он может специализироваться на мусульманах - тогда он нарушит и французскую конституцию, и европейские правила. В общем, весело. Особенно если учесть, что у Франции есть вообще-то реальные проблемы, и лучше бы решать их.

печать

вопрос к языкознатцам

В метро сегодня сидело три человека, очень монгольской наружности - я плохо различаю там типы, для меня могли бы быть по лицам и японцами и корейцами, но не были; они говорили на нетональном языке с нормальными базовыми гласными и нормальными согласными - с различающимися Р и Л, различающимися звонкими и глухими, единственно что Т было не русское и не английское, может быть, ретрофлексное, шумно было, не знаю. Язык заведомо не тюркский. Кто они?
печать

домà

Учебное заведение, где преподаём мы с Мблой, находится на улице, когда-то, видимо, бывшей тихой пригородной улочкой, хотя прямой и длинной. На неё выходит куча маленьких двухэтажных домов с высокими крышами, облицованных диким камнем, с маленькими садиками спереди и не знаю уж, какими сзади, с ведущими в гаражи воротами. Построили себе люди дом, жили в нём, сидели, небось, летними вечерами в садике.

Сейчас это чуть ли не главная магистраль Вильжюифа. Ну нет большей с запада на восток. Вот которая жёлтая горизонтальная.
Capture
По ней весь день прут машины. А она - всего одна полоса в каждую сторону. Мало того, на ней ещё больница, вот эта, лиловенькая, на которой вежливо написано "медико-психологический центр". Я не знаю, только ли алкоголики там содержатся, но алкоголики там содержатся точно. Они оттуда выходят погулять и гуляют. Автобусные остановки вблизи больницы сильно пахнут мочой. Алкоголики вроде не пьяные, но впечатление душевного здоровья не производят.
И вот живёшь ты в таком домике, а вместо сонной пригородной жизни получаешь магистраль и алкоголиков. Обидно ж.
Кто-то, видимо, не утерпел и продал дом, и кое-где - мало где - на месте нескольких таких домов сооружаются новые, пяти-шестиэтажные. Вполне ничего. Но не облицованные диким камнем.

Я не знаю, к какому веку восходит название "Вильжюиф", но к тому времени точно уж, когда juif было ещё неполноценным прилагательным. Это значит "еврейский город", но сейчас было бы "ville juive", а не  "juif", потому что "ville" - женского рода. Во французском не очень хорошо с прилагательными, вместо многих - конструкции с предлогами и существительными. Виден процесс перехода: есть прилагательные, не изменяющиеся по родам и совпадающие с соответствующим существительным. Скажем, "орехового цвета" - marron, и нет никакого (никакой) maronne. Вот так, видимо, было и с juif, а с тех пор изменилось.
Не так давно это был коммунистический пригород, входил в "красное кольцо". Надо сказать, что французская компартия, которая во внешней политике была полностью под властью СССР и вела себя по большей части достаточно мерзко (хотя иногда вякала что-то, в 56 и 68 годах, скажем, или по поводу Пастернака, или Солженицына), в качестве городского управления бывала иногда прекрасна. Все длинные линии метро, идущие далеко за границы города, идут в пригороды красного кольца. Вот и тут на карте конечная станция метро "Вильжюиф - Луи Арагон"   - не шло бы сюда метро, если б не коммунисты. И муниципальный бассейн (сгоревший на наше горе этим летом, авось восстановят), и стадионы с концертными залами. Коммунисты давно исчезли, остались названия улиц. Юрий Гагарин, Максим Горький. (Луи Арагон мог бы быть и в другом месте, всё ж крупнейший поэт). Население меняется, Париж всё дорожает, люди со средним достатком покупают квартиры в таких вот пригородах, пока ещё доступно. "Джентрификация". А некоторые покупают дома - внутри кварталов по-прежнему тихо и дома с садиками. Хорошая пицца в итальянском ресторане в полтора раза дешевле, чем в самом Париже. (Хотя дороже, чем гораздо лучшая пицца в Италии). От метро построили трамвай, который идёт в аэропорт Орли - первый городской транспорт, идущий за цену нормального билета в аэропорт.

Но людей, которые жили и живут в тех домах, что выходят на Авеню де ля Репюблик, всё-таки очень жаль.
печать

о рюкзаках и паспортах

Как я писал уже, в один из первых дней в Бретани мы видели на воде загадочное облако, и так оно на нас повлияло, что у меня сломался фотоаппарат, а потом я свалился на тропе, а mrkaМашка к концу маршрута обнаружила, что утратила рюкзак. Ничего важного в рюкзаке вроде не было, идти назад времени уже не было, рюкзак был кожаный и непромокаемый, так что мы решили, что скорее всего его кто-нибудь положит на камень или повесит на ветку, а мы через несколько дней пройдём тот же маршрут и воссоединимся с рюкзаком.

Вернулись мы только через неделю, и рюкзака не нашли. На следующий день я позвонил в жандармерию (в сельской местности она играет роль полиции). Там мне сказали, что бывает, что и к ним приносят, но нет, нету у них рюкзака; а вот в мэрию стоит позвонить. Я позвонил в мэрию, мне сказали, что это скорее всего в муниципальной полиции, и дали мне муниципальную полицию. (Тут надо заметить, что я не раз уже замечал: тон, с которым с тобой разговаривают "чины", радикально другой в провинции. Он не отдалённый, нет стенки между тобой и чином, как часто в Париже и вокруг. В Париже они могут быть милы и вежливы, но между вами - перегородка. Тут - никакой). Да, сказал муниципальный полицейский, есть рюкзак; а в нём - куртка и иностранный паспорт. Услышав "паспорт", я, естественно, всполошился, хотя ясно было, что "passeport étranger" - никак не значит то, что в России называется иностранным паспортом, потому что он здесь называется просто passeport (других-то нет), и к тому же он у Машки был вовсе не потерян. Но мы подумали, что это российский внутренний паспорт. А ещё, сказал он, если вы хотите придти утром, то позвоните сначала, потому что в четверг на главной площади рынок и мы все там. Наутро я позвонил, мы подъехали к мэрии. Наголо бритый высокий муниципальный полицейский вытащил рюкзак, а из него - "паспорт". Паспорт оказался пенсионным удостоверением. Тут не бывает никаких документов в виде книжечек с тиснением и пр., кроме паспортов, вот он и подумал. Потеря на тропе вроде тут обычное дело, привыкли. Кто его принёс, он не помнил.
печать

позитивное

Когда я приехал во Францию в 87 году, французская бюрократия была одной из самых изощрённых в Западной Европе. На каждый чих нужно было собирать гору бумаг, правда, давали их очень легко, в чём и было отличие от советско-российской ситуации. Мало что можно было сделать по телефону. Время всё это занимало довольно жуткое. Документы имели свойство мгновенно истекать - скажем, выписка из свидетельства о рождении и даже о смерти! - имела трёхмесячный срок действия.

Я считал, что это неисправимо и что это свойство французского характера. Я сильно ошибался.

Только что я сходил в мэрию и сдал заявление на новый паспорт, старый истёк в октябре 2013 г. Надо было поторопиться, потому что в октябре прошло бы два года с момента истечения прошлого, и процедура бы чуть усложнилась (нужно было бы предоставить свидетельство о рождении и о натурализации, тоже не бог весть что). Я сходил на сайт, сразу заполнил одну страницу анкеты и распечатал, нашёл  квитанцию за газ (одно из возможных доказательств места проживания), позвонил в мэрию и спросил, где лучше сделать фотографии (в соседнем торговом центре), на том же правительственном сайте купил электронную фискальную марку в 86 евро, и со старым паспортом и этим всем пошёл в мэрию, тут прямо на площади. В мэрии я пробыл между пятью и десятью минутами, там ещё отсканировали пальцы, чтобы паспорт был биометрическим. Всё. Через недели две (потому что я не просил срочного) будет готов, и будет ждать меня в мэрии три месяца, если сразу не зайду, когда получу от них смску.

Единственное что мне понравилось меньше, это что ребята из Orange Photo Service, у которых я делал фотографии, дерут аж 13 евр. Нужна одна фотография, они дают 12, но нафиг  мне  11 лишних? Когда несколько лет назад снимали прямо в мэрии, брали 3 евро. Но лень было искать дешевле.
печать

метро

Я мало езжу в метро - всего раз в неделю, когда я преподаю в 10м аррондисмане (в другие дни, когда я преподаю в Вильжьифе, я езжу на машине), и к тому же туда я сажусь в метро в  7 30, когда все невыспатые, а обратно после 9 часов преподавания я сам мало что вижу вокруг. Это жаль, в метро хорошо наблюдать за публикой.

В последний раз было две встречи. Сначала я увидел русское семейство. Я никак не могу перестать удивляться, как хорошо большинство русских опознаётся - причём независимо от степени интеллигентности, по выражению лиц. Мне трудно точно описать, в чём оно отличается, но оно отличается. Есть исключения, конечно, но мало. И вот тут я вижу семейство, и не слыша ни единого слова, увидев сначала маму (в куртке и шапке из цветного меха, этого одного уже здесь ни у кого из местных не бывает - вполне красиво, кстати), а потом сына лет 13 с ухмылкой, которой тоже здесь не бывает, - смесь ожидания со скепсисом и как-бы-озорства, которого на самом деле нету, т.е. с готовностью не рассмеяться, а ухмыльнуться (это не плохое слово в этой фразе), - был совершенно готов, что услышу русский. И услышал, конечно.

А потом я сидел рядом с папой и сыном, французами. Сыну лет 10. Сын говорит "папа, у меня книг - показывает руками сантиметров 50 - вот такая куча! Когда же я их все прочту?" Папа разговаривает тихо, я не всё слышу. Сын говорит "знаешь, а я вот не люблю читать книги, где кто-нибудь умирает. Ну понимаешь, как-то неприятно. И вообще когда пишут о смерти". "И ещё не люблю книги, где всё кончается на том, что мне не кажется концом". Папа что-то говорит, я не слышу, потом папа ему начинает описывать какого-то автора конца 19 века, по описанию (без сюжетов) скорее всего Жюль Верн, мальчик говорит ой, ну когда ж я это прочту? У меня столько непрочтённого! И когда он начинает перечислять прочтённое, выясняется, что он и Шекспира читал, только я не услышал, что именно.