Бегемот средних широт (bgmt) wrote,
Бегемот средних широт
bgmt

Category:

Бродский

Многие сейчас написали и напишут о Бродском - как он видится из 2008 года.
А я вот хочу привести здесь то, что я написал - или,точнее, у меня написалось - 12 лет назад, 29 января 1996 года, сразу после смерти Бродского.
Может быть, это тоже интересно.

Перечитывая самого себя, я вижу абзац: "Русская поэзия после Бродского находится в странном виде. Он радикально изменил средства выражения. Писать так, как до него, уже нельзя, но результат этого обогащения совсем не очевиден: слишком много текстов кажутся подражаниями. Авось утрясется -- или, авось, появится кто-то, кому незачем будет пользоваться средствами Бродского. Но это лишь авось." Ну и? А вышло странно как-то. С одной стороны, вроде хорошо: да, появились. А с другой стороны - читает их каждого тридцать человек, да и те больше сами пишущие, ну плюс несколько таких, как я.

Ну да поживём - увидим.



написано 29 января 1996 г.
Навсегда расстаемся с тобой, дружок.
Нарисуй на бумаге простой кружок.
Это буду я: ничего внутри.
Посмотри на него, а потом сотри.

Умер Бродский.

В ХХ веке русская литература не была бедна талантами. Умирал один,
оставались другие. Не три, так два, не два, так один. А вот между одним и
нулем -- разница наличия и отсутствия. Сейчас -- не осталось никого.

Бродский уже умирал один раз. И в своем собственном сознании, и в
сознании оставшихся. Когда в 72 году его выперли, он не мог представить себе
своего существования вне города. Его стихи после этого -- стихи с того
света. В Ленинграде же оставшиеся поэты "андерграунда" стали бодро
спорить, кто из них первый пиит Петербурга. Ибо уезжавшие не проявлялись
больше никогда, а стало быть, переставали существовать. Жаль, неплохие поэты
принимали в этом участие, но читать их больше не хочется.

Бродский -- довольно редкий, хотя не уникальный, пример ложной славы
того же уровня, которого должна была бы быть истинная. Другой хрестоматийный
пример -- Пушкин: какой же русский не знает Пушкина? Только читать вот его
для этого не обязательно. Бродский -- поэт великий, но камерный. Не могут
его любить все, я не про народ, но даже про искренне читающую публику. Я
имею право об этом говорить: когда я говорил кому-нибудь, что Бродский, как
мне кажется, -- поэт уровня Мандельштама, во второй половине 60-х годов это
воспринималось как ересь и преувеличение, граничившее с неприличием. Были
мэтры, и был мальчишка Бродский, ну, "Пилигримы" там, "Васильевский остров",
но какие-то парадники; поэт, конечно, сослали, сволочи, но в общем --
протеже Ахматовой, и не надо преувеличивать, и вообще у всех, с кем власть
плохо обошлась, появляется преувеличенная известность.

Потом был еще период, когда Бродский был поэтом городского масштаба: в
Ленинграде -- "великий", в столице -- предмет и пример питерского снобизма.
Я очень хорошо помню это время, и когда после Нобелевской премии вдруг
появилась всенародная слава, для меня это было кощунство и лицемерие. Не
должно быть славы после премии. Не смотрите Нобелевскому комитету в зубы,
читайте сами.

За границей же дело обстояло так, как всегда обстоит. В Brown
University Бродского не изучали, потому что он еще не умер. Изучать надо
умерших, о них мнение устоялось. (Поэтому изучали "Цемент" Гладкова, причем
в переводе). В U. of Connecticut Бродского проходили. Известнейшая русистка
харбинского происхождения Irene Kirk спрашивала у студентов-олухов: почему
Бродский написал "На Васильевский Остров я вернусь умирать"? Олухи не знали.
Mrs. Kirk отвечала: потому что на Васильевском Острове находится
Университет, т.е., стало быть, это вроде как residential area возле кампуса,
там-то и живут интеллигентные люди.

Бродский был умен. Это редкое качество у поэта. Как-то получается, что
обычно умение рассуждать мешает непосредственному проявлению таланта, как
будто талант проходит потоком не через голову, а прямо на бумагу из воздуха.
Этим радикально отличается ранний -- доотъездный -- Бродский от
послеотъездного. До -- он не рассуждал, а переносил на бумагу поток, с
которым не всегда и справлялся. Я очень люблю эти стихи, в них есть свежесть
и напор, которые он потерял после. Бродский -- разлюбил их. Он был против их
перепечатки, и на вопрос, неужели он не любит даже "Шествие", ответил:
"Особенно 'Шествие'". Эти стихи многим хотелось положить на музыку, и иногда
это даже получалось, у Клячкина и Мирзаяна, хотя тут же они же портили
музыкой другие его вещи.

После отъезда Бродский стал интеллектуален и совершенен. У него исчезли
случайные слова, и каждая фраза стала мыслью. (Моя фраза звучит иронично, и
она и была бы иронией в отношении кого-нибудь другого. Бродский настолько
талантлив, что и в этой ипостаси писал гениальные стихи -- только другие).
Интересно было слушать, что он говорит; про какого еще поэта вы это можете
сказать?

И Бродский никогда не выслуживался, ни в какой иерархии. Это тоже
большая редкость в России. Может быть, ему просто повезло. Предыдущим надо
было врать, чтобы попросту выжить. Или, иногда, они и вправду запутывались
-- это происходило гораздо чаще, чем сейчас хочется думать, взирая на
советский строй с нашей чеченской высоты. А потом -- те, кто были против,
стали создавать антииерархии, и вполне искренне выслуживаться в них.
Бродский уехал никем, а потом был один. Ему не пришлось иметь дела ни с
какой из этих иерархий, и единственное, в чем он мог бы раскаиваться -- это
что сразу после высылки написал письмо Брежневу, где просился назад. Ну так
ведь не знал он, что так силен, что состоится и вне гнезда. Небольшой это
грех.

Но я не думаю, что ему просто повезло. Бродский обладал редким в
русской традиции чувством иронии. В России есть смех, сатира, черный юмор;
ирония -- это чувство меры, когда тебя не заносит, и ты смеешься лишь над
тем, что ложно. Для этого надо обладать этим чувством ложного. Бродский им
безусловно обладал, а кто еще -- сразу в голову не приходит. Точнее, есть,
конечно, но как и интеллектуальность, это свойство редко сочетается с
творческой гениальностью: творчество синтетично, а ирония аналитична, и
вроде им нечего делать вместе. Ан вот получилось. Так что думаю я, что
противно было бы ему играть роль. Но все-таки хорошо, что не попросили.

Русская поэзия после Бродского находится в странном виде. Он радикально
изменил средства выражения. Писать так, как до него, уже нельзя, но
результат этого обогащения совсем не очевиден: слишком много текстов кажутся
подражаниями. Авось утрясется -- или, авось, появится кто-то, кому незачем
будет пользоваться средствами Бродского. Но это лишь авось.

Кончилась эпоха Бродского. Не для многих она -- эпоха Бродского, но
попробуйте подумать, кто от нее останется через N лет. Бродский-то
останется. Новая эпоха не будет эпохой какого-либо поэта. Пока что похоже,
что она будет эпохой массовой слепоты.
Tags: Бродский
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 38 comments