November 6th, 2006

печать

(no subject)

19 лет я живу во Франции. Я говорил по-французски и до того - я стал сразу преподавать, приехав сюда из Америки. И вот в субботу, выйдя из маленькой компьютерной мастерской, куда я ходил советоваться (лаптоп головку не держит), я обнаружил (как всегда, слишком поздно), что в течение пяти минут говорил charnier вместо charnière. Т.е. "бойня" вместо "шарнир".
Возможно, они меня понимали. А возможно, делали вид.
Йаду мне, йаду.

Тут уж можно сразу признаться во всём.
Давно-давно, в Питере, когда стали приезжать мамины друзья детства, а я говорил по-французски без акцента, но плохо (а сейчас с акцентом, но ничего себе), я произвёл два перла.
Оба - разговаривая с таким Борисом Гринбергом, который немного говорил по-русски, с войны был членом компартии и каждый раз, приезжая в СССР, испытывал шок - но через некоторое время шок проходил и иллюзии возвращались. Первый раз он приехал в 63 году. Это был год жуткого неурожая, тот самый, про который у Высоцкого "Украли, я знаю, они у народа весь хлеб урожая минувшего года". Ну вот и Гринберг ехал на такси из аэропорта и разговаривал с шофёром. "Вот знаете, почему,- спросил шофёр,- хлеба нету?" "Нет", сказал Гринберг. "Евреи украли", сказал шофёр. А Гринберг был не только верующим коммунистом, он ещё очень сильно чувствовал себя евреем. Во Франции это вполне было возможно. Это он помнил примерно год, но потом забыл.

Так вот, показывая ему фотоаппарат "Зенит", я сказал в полном убеждении, что говорю по-французски, "C'est un appareil zercal". А потом я сообразил, что сказал что-то не то, и сообщил "mon français est très pur", перепутав (через "poor", естественно) pur (чистый) и pauvre (бедный). "Конечно", сказал Гринберг.